Глава 16

Ёлка оказалась упрямой.

Невысокая, но пушистая — она не хотела стоять ровно и всё время заваливалась на бок, будто не верила в наш «праздник». Тимур молча возился с крестовиной, подкручивал, поджимал, пробовал снова. Я держала ствол и ловила себя на странном ощущении: мы выглядим как нормальные люди. Почти.

— Давай сюда, — сказал он, и я протянула ему пакет с шариками.

Игрушки были простые: красные, золотые, пара серебряных, мишура, гирлянда с тёплым светом. Я расправила провод, пытаясь не запутаться, и случайно задела его руку. Он не отдернул. Просто чуть сместился, чтобы мне было удобнее.

— Ты умеешь наряжать ёлки? — спросила я, сама не зная, зачем.

— Умею держать, — коротко ответил он.

— Это уже немало.

Он посмотрел на меня мельком, будто проверил, шучу ли я. Потом отвернулся и снова занялся ёлкой, но угол его губ едва заметно дрогнул.

Гирлянда загорелась с первого раза. Тёплые огоньки легли по веткам, и домик вдруг стал другим — не клеткой, а местом, где можно хотя бы на минуту выдохнуть. Я повесила первый шар, потом второй. Мишура зацепилась за рукав, и я тихо выругалась сквозь зубы.

Тимур протянул руку, снял мишуру с моей кофты одним движением — быстро, уверенно, почти ласково, хотя лицо у него оставалось привычно закрытым.

— Не дергай, — посоветовал он.

— Да я не дергаю. Она сама ко мне липнет.

— Значит, нравишься.

Я фыркнула и повесила шар выше, чем нужно, только чтобы доказать, что мне всё равно. Тимур поправил без комментариев. И почему-то это выглядело правильно.

Стол мы накрыли быстро. Мандарины — горкой, сыр, нарезка, лечо, хлеб. Я достала шампанское из пакета и поставила на видное место, будто оно могло удержать ночь от развала.

— Ты точно уверен, что мы… — начала я и остановилась.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Не начинай.

— Я не начинаю, — сказала я и вдруг поняла, что правда не хочу начинать. Не сейчас.

Мы ели молча. Не напряженно — просто так, как едят люди, которые слишком устали, чтобы разговаривать. Иногда я ловила его взгляд на окне, на двери, на телефоне, который всё равно не ловил.

Снаружи доносились голоса. Смех. Хлопки дверей. Где-то вдалеке уже трещали первые петарды — кто-то не дождался.

Я посмотрела на экран телефона: 23:59.

— Сейчас, — сказала я тихо.

Тимур взял бутылку шампанского. Открыл без хлопка — аккуратно, словно боялся разбудить лес. Разлил по двум кружкам, потому что бокалов в домике не нашлось.

В 00:00 за окнами разом взорвался мир: крики «С Новым!», смех, музыка из соседнего домика, короткие вспышки в небе.

Тимур поднял кружку.

— С Новым годом, — произнес он.

— И тебя, — ответила я и почувствовала, как в горле саднит. Не от шампанского — от того, что это звучит слишком… по-настоящему.

Мы чокнулись. Глухо. Почти смешно.

Шампанское оказалось холодным и слишком сладким. Я сделала глоток и невольно улыбнулась.

— Загадала? — спросил он.

— Это опасно, — возразила я.

— Почему?

— Потому что желания иногда сбываются.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного, потом отвел взгляд.

— Пойдем, — сказал он и поднялся. — Все сейчас выйдут.

На улице было ярко, как днем. Снег отражал свет гирлянд и вспышек. Люди выходили группами: кто-то в пуховиках поверх домашнего, кто-то с шампанским прямо из бутылки. На центральной площадке стояла большая ёлка, и вокруг нее бегали дети, визжа от восторга.

Я вдохнула морозный воздух и впервые за много часов почувствовала, что у меня есть щеки.

Тимур остановился чуть в стороне, достал из кармана небольшой пакет.

— Ты… правда нашёл? — удивилась я.

Он не ответил. Вынул несколько фейерверков — аккуратных, не огромных, но настоящих. Я смотрела на них, как на что-то невозможное.

— Откуда? — спросила я.

— Здесь продают, — коротко.

— В лесу.

— В лесу тоже живут люди.

Я усмехнулась.

Он поставил фейерверк в снег, утрамбовал, достал зажигалку. На секунду замер, будто что-то вспоминал.

— Отец всегда запускал, — произнес он спокойно. — На каждый праздник. Мы с сестрой ждали этого больше всего.

Я повернулась к нему.

— У меня тоже сестра, — вырвалось неожиданно. — Она сейчас… с мамой. Наверное, уже открывают шампанское. Без меня.

Слова прозвучали глупо и больно.

Тимур кивнул — один раз, без комментариев. Я поймала себя на том, что хочу спросить больше.

— А твоя сестра… где она?

Он застыл так, будто я коснулась места, которое нельзя трогать. Лицо не изменилось, но челюсть — да. Сжалась.

— Давай не сейчас, — сказал он тихо.

И вместо ответа чиркнул зажигалкой.

Огонек побежал по фитилю, и я невольно отступила на шаг. Тимур не шелохнулся. Просто смотрел вверх — еще до того, как фейерверк взлетел.

Вспышка разорвала небо. Потом вторая. Третья.

Свет разливался по снегу и по нашим лицам, и на секунду всё стало таким простым, будто в мире нет ни Гаджиева, ни Марата. Только ночь. Новый год. И мы двое среди чужого веселья.

Я подняла голову и поймала себя на том, что улыбаюсь уже не криво.

А Тимур стоял рядом — напряженный, молчаливый, чужой и почему-то единственный, кого бы мне хотелось заставить улыбнуться.