Глава 7

Машина остановилась не у самого подъезда, а в стороне, там, где фонарь моргал через раз и снег на асфальте лежал неровными островками. Тимур заглушил двигатель и какое-то время просто сидел, глядя в пустоту, будто слушал не город, а чужую волю.

Я смотрела вперёд.

У подъезда стояла тёмная машина. Не припаркованная, выжидающая. Фары погашены, но в салоне мелькнул огонёк: сигарета или экран телефона. Чуть дальше, у мусорных баков, кто-то курил, делая вид, что просто пережидает холод. Слишком неподвижно. Слишком внимательно.

— Подвал, — сказал Тимур наконец. — Папка. Десять минут. Выйдешь через черный ход.

Я не ответила. Сжала ладонью ремень и почувствовала, как дрожь проходит по пальцам. Не от холода — от того, что я снова здесь. В двух шагах от своего дома, который еще вчера был убежищем, а сегодня превратился в клетку.

Тимур повернул голову.

— Не тяни, — произнес он ровно. — И не делай глупостей.

«Глупостей». Как будто я вообще могла теперь отличить правильное от неправильного.

— А ты… — начала я и запнулась.

— Я здесь, — коротко.

Это не звучало как обещание. Скорее как точка контроля.

Я снова посмотрела на подъезд. У самой двери стояли двое. Не вплотную, чуть в стороне, так, чтобы не бросаться в глаза. Один говорил по телефону отвернувшись. Второй смотрел прямо на вход не скрываясь. Они не спешили. Им не нужно было спешить.

Я взялась за ручку двери, но замерла на секунду. Внутри поднялась мысль — тихая, грязная, опасная: а если я не вернусь?

Если папка будет у меня, это уже не просто бумага. Это рычаг. Это шанс. Гаджиев не сможет давить только страхом. Тимур не сможет командовать, как будто я часть его плана. И Марат… Марат перестанет быть недосягаемым.

Я могу исчезнуть. Сама. Без них. Без «мы».

Натянула капюшон и вышла из машины, холод сразу вцепился в лицо. Я сделала вид, что иду к подъезду — спокойно, не торопясь, как будто просто возвращаюсь домой. Один из мужчин у двери скользнул по мне взглядом и тут же отвернулся, будто я его не интересовала. Это было хуже, чем если бы он смотрел прямо.

Подъезд был привычный: облупленная дверь, старый домофон, криво прилепленный листок про «не мусорить». Но сегодня он казался чужим. Как будто меня отсюда уже выписали.

Я вошла быстро не оглядываясь.

Лестничная клетка пахла сыростью и чужими котами. Шаги отдавались слишком громко. Я на секунду задержала дыхание, прислушиваясь: не пойдут ли следом.

Сверху кто-то кашлянул. Послышались шаги.

Квартиру они держат. До подвала ещё не добрались.

Вход был внизу, за железной дверью с облезлой краской. Ключ в замке повернулся легко — слишком легко, и это сразу резануло. Я помнила, как раньше он заедал, как приходилось дёргать, прижимать плечом, ругаться шепотом.

Теперь — будто ждали.

Я толкнула дверь.

Запах ударил в нос: сырость, пыль, старые тряпки. Лампочка под потолком горела слабым жёлтым светом, и тени лежали на стенах густо, как плесень.

Я пошла по коридору, считая шаги, как в детстве. Вон там пустая кладовка. Потом щитки. Дальше наша ниша за трубой, где мы с сестрой прятали дневник, когда мама грозилась «всё прочитать».

Я остановилась у нужного места и присела.

Спрятано было не в коробке и не под доской. Я засунула папку в старый мешок из-под цемента, который стоял за трубой, и сверху закидала его рваными тряпками. Не потому что это умно. Потому что это было единственное, что пришло в голову в тот момент, когда я ещё верила Марату.

Пальцы дрожали, когда я разгребала тряпки.

Папка была на месте.

Я вытащила её и прижала к груди, будто бумага могла защитить меня от мира.

И тут где-то наверху хлопнула дверь.

Не подвал. Подъезд.

Я замерла.

Секунда и снова звук: шаги. Кто-то спускался? Или проходил мимо? Я не знала. Сердце грохотало так, что казалось, его слышно через стены.

В голове щелкнуло: назад к Тимуру нельзя.

Если у подъезда ждут люди Гаджиева, они увидят меня. Если Тимур сидит в машине, они увидят и его. И тогда нас возьмут вместе. С папкой. С доказательствами. С концами.

А я ведь не назвала Тимуру адрес домика. Не всё сказала. И пока папка у меня, я ещё не пустое место.

Я поднялась и пошла не к двери, через которую вошла.

В детстве мы знали и другой путь. Через подвал был проход в соседний подъезд — технический коридор, который закрывали на старый навесной замок. Он давно не работал. Дужка висела криво, как сломанный зуб. Мы лазили там, когда хотели уйти гулять так, чтобы не видеть соседку-сплетницу у лавочки.

Я пошла туда сейчас, почти бегом, стараясь не шуметь.

Коридор был темнее, и воздух стоял тяжелее. Я нащупала рукой холодный металл замка, он действительно болтался на одном гвозде, как я и помнила. Я потянула, и дверь поддалась.

Свобода была в двух шагах.

Я проскользнула в другой подъезд и поднялась по лестнице, не включая свет. Дышала рвано, но уже чувствовала: я выхожу.

Дверь на улицу открылась с тихим скрипом.

Холод ударил в лицо. Снег пах чисто, как будто ничего не случилось. Во дворе было пусто. Машин много, но ни одной с включенными фарами. Людей рядом никого. Тишина такая, что звенит в ушах.

Я сделала шаг.

Потом ещё один.

Папка была в руках, тяжелая, как кирпич. Я сжала ее крепче и впервые за всё это время почувствовала не страх — пространство. Возможность.

Я смогла.

Я правда смогла.

— Не туда, — раздался голос за спиной.

Я остановилась так резко, будто меня ударили в грудь.

Медленно обернулась.

Тимур стоял у стены, в тени, где фонарь не доставал. Спокойный, собранный. Будто он не догонял, ждал. Словно этот двор был его, а не мой.

Он посмотрел на папку в моих руках и поднял взгляд на лицо.

— Ты правда думала, что я оставлю второй выход без присмотра? — спросил он тихо.

Я сглотнула. Слова не находились. Внутри всё обрушилось разом: и злость, и стыд, и облегчение, которое даже не успело стать настоящим.

— Я… — выдохнула.

— Десять минут, — напомнил он. — И быстрее. Пока они не сообразили, куда ты пропала.

Я хотела спросить — откуда он знал.

Но сейчас было не время задавать вопросы.