Глава 9 · На моих губах

Кабинет, казалось, навсегда запечатлел наши с ней образы.

Они сочились из стен, оседали на дорогих панелях, исходил от разбросанных по столу бумаг. Это была смесь ее страха, ее тихой ненависти, любимой до дрожи страсти и того самого, сводящего с ума запаха ее кожи. Я посмотрел на свои руки, лежащие на полированном дереве.

Те самые руки, что всего пару часов назад сжимали ее до синяков, причиняя боль.

Механически, словно на автопилоте, я опустился в кресло. Пальцы сами разбудили монитор ноутбука.

Запись из автовокзала и автобуса.

Вот я вхожу в салон. Мое лицо. Я вглядывался в него, пытаясь отыскать хоть проблеск сомнения, хоть тень сочувствия.

Пустота. Бесстрастная, ледяная маска человека, который пришел забрать то, что считает своей собственностью. А потом я увидел ее.

Господи.

В глазах Ани не было вызова, который я так хотел там найти, что-то, что оправдало бы мое поведение. Там был только первобытный, почти осязаемый ужас. Так смотрит затравленный зверек на охотника, который наконец захлопнул капкан.

Я заставил себя смотреть, как мои собственные руки, эти самые руки, что недавно ласкали такое желанное тело бывшей жены, вырывают больного, плачущего ребенка из ее объятий. Как Аня, обезумев, кидается на меня в бессильной ярости. Как я ловлю ее, вжимаю в себя и, вместо того чтобы успокоить… угрожаю.

Пальцы, дрожа от отвращения к самому себе, открыли следующий файл. Вчера, кухня.

Мой сын, пятилетний мальчишка, мой наследник, с отчаянным, тонким вскриком бросается на меня. Он защищает свою мать. От родного отца. Его крошечное лицо искажено гримасой ярости и страха, он колотит меня кулачками по боку, пытаясь прогнать.

Я с силой ударил кулаком по столу.

— Что я творю?

Я методично, шаг за шагом, доказывал Ане, что ее бегство было единственно верным решением. Я собственноручно лепил того монстра, которого она во мне видела, того, от кого она спасала моего сына.

И ее слова… Они бились в висках оглушительным набатом, перекрывая звук собственного сердца.

«Тебе виднее, ты же с ней спишь».

С Ириной?

Я уставился в стену, пытаясь осознать весь абсурд этого обвинения. С сестрой моей жены? С женщиной, которая пять лет назад принесла мне «неопровержимые доказательства» предательства Ани?

Холодный пот выступил на затылке.

Что же, черт возьми, на самом деле случилось пять лет назад? Вся моя жизнь, вся моя ярость, вся эта выжженная пустыня, в которую превратилась моя душа, — все это было построено на фундаменте того единственного дня.

Я поверил. Конечно, я поверил Ирине, ее сестре. Потому что было бесконечно легче поверить в грязное предательство, чем в то, что Аня могла просто так уйти. От меня.

Но ее обвинение… сейчас… оно не было уловкой. Оно было брошено с такой искренней болью, что сомнений не оставалось. Аня верила. Все эти годы она верила, что я спал с ее сестрой.

Неужели я был настолько ослеплен собственной яростью и уязвленной гордостью, что увидел только то, что мне услужливо подсунули?

Телефон в руке казался ледяным. Решение пришло быстро и я набрал знакомый номер.

— Марков, мне нужны архивы пятилетней давности, — я назвал точную дату. День, когда моя жизнь раскололась надвое. — Все записи с камер в старом доме. В офисе. И полный, поминутный отчет о передвижениях Ирины Соколовой за ту неделю. У тебя сутки.

Отшвырнул телефон. Я никогда не стираю архивы. Бизнес научил меня: информация — это оружие, и ты никогда не знаешь, какой старый файл тебя спасет.

Или окончательно похоронит.

Но пока прошлое ворочалось где-то в цифровых недрах, настоящее требовало… хоть какой-то попытки искупления. Тот поцелуй в этом самом кабинете. Я не должен был. Не так.

Я нашел Аню там, где и ожидал. В детской.

Она, должно быть, задремала у кровати Миши и теперь, наверняка продрогнув, ютилась на крошечном диванчике сбоку. Аня свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как ребенок, и укрылась тонким пледом. Раздражение кольнуло меня. В этом доме два десятка спален, почему она спит здесь, в неудобной позе? И тут же дала под дых совесть.

Потому что это не ее дом. Это клетка. А я — ее тюремщик.

Аня вскинулась, едва я шагнул внутрь, мгновенно принимая оборонительную позу. Сонная, растрепанная, с темными кругами под глазами… и такая мучительно красивая, еще красивее, чем в моей памяти и на сбереженных мною фотографиях.

Это было невыносимо. Я управляю советами директоров, выгрызаю многомиллионные контракты и ломаю конкурентов через колено. Но перед этой маленькой, хрупкой женщиной я снова и снова чувствовал себя неуверенным юнцом.

— Как он? — мой голос сел и прозвучал неуклюже. Я прочистил горло, кивнув на спящего Мишу.

— Жар спал, — тихо ответила Аня, не глядя на меня, кутаясь в плед. — Врач сказал, это просто вирус. Все будет хорошо.

— Хорошо. Это… хорошо.

Тишина повисла между нами, густая и вязкая, наполненная недосказанностью и тем поцелуем.

Это было сложнее, чем любая сделка в моей жизни.

— Аня… — Я шагнул в комнату. — Я хочу извиниться.

Ее голова резко вскинулась. Шок. Ее абсолютное, кристальное неверие в то, что я вообще знаю это слово, ударило меня сильнее, чем ее ненависть прежде.

— Я… я вел себя отвратительно. — Я сделал еще один шаг. Она тут же инстинктивно отшатнулась, вжимаясь в стену, как от удара. Я замер, сжав кулаки в карманах брюк. — Мне так жаль. Я не должен был… говорить всего этого. Делать. И в автобусе я…

Заставил себя посмотреть ей в глаза, в эти испуганные, огромные глаза.

— Сейчас я просто хочу сам во всем разобраться. Узнать правду. И тогда я приду к тебе. Либо с настоящими извинениями, либо… с честным перемирием. Ради нашего сына, — сделал ударение на последних словах. — На твоих условиях, Аня.

Понизил голос, отчаянно пытаясь пробиться сквозь броню, которую сам же на нее и надел своими поступками.

— Я хочу, чтобы ты поняла. Несмотря на весь бред, что я нес в гневе… я никогда не хотел отбирать его у тебя. Это была моя ложь. Жестокая, уродливая ложь, чтобы заставить тебя остаться, поехать ко мне и остаться тут.

Аня смотрела на меня неверяще, ее губы приоткрылись, а в глазах плескалась растерянность, вытесняя страх. Я смотрел на нее и помнил только податливые нежные губы и дрожащую от страсти мою единственную в жизни любовь.

— Сегодня вечером, — решился я. — Поужинай со мной. В «Уюте».

Я увидел, как ее глаза мгновенно наполнились слезами. Аня всхлипнула, прикрыв рот рукой.

— Ты помнишь, — прошептала она.

— Я помню все.

Эта фраза повисла между нами, тяжелее всего, что было сказано. Я больше не мог выносить ее взгляда — этой смеси зарождающейся надежды и застарелой, глубокой боли.Коротко кивнул, резко разворачиваясь к двери. Я должен был уйти. Сейчас же!

— Дима…

Ее шепот, тихий и едва слышный, остановил меня у самого порога. Сначала замер, но все же… все же медленно обернулся.

Моя любовь стояла у крошечного диванчика, сбросив с себя плед. Слезы блестели на ее щеках, но она больше не плакала — просто смотрела на меня. И в этом взгляде больше не было животного ужаса.

Была только сама Аня.

Впредь я не мог дышать. Воздух вокруг нее сгустился, притягивая меня, как магнит. Я сделал шаг. Потом еще один. Пока не остановился в полуметре от нее, и этот метр казался одновременно непреодолимой пропастью и тончайшей нитью.

Подняв руку, медленно, мучительно медленно, давая ей время отшатнуться, коснулся ее щеки.

Аня вздрогнула всем телом, но не отступила. Ее кожа была горячей. Бархатной.

Она закрыла глаза и едва заметно, почти неощутимо… прижалась щекой к моей ладони. Этот робкий ответный жест взорвал все плотины внутри меня.

Ее запах — тот самый, что сводил меня с ума в кабинете, сейчас окутал, лишая воли. Но теперь это был не страх и не ненависть. Это был запах чего-то родного… дома. Запах моей любимой женщины.

Я видел, как дрогнули ее ресницы, как приоткрылись губы в беззвучном вздохе. Наклонился. Желание было рождено изнутри — не сломать, а защитить. Вернуть ее.

Я накрыл ее губы своими.

Сначала почти невесомо. Это был вопрос. Я дал Аню секунду, чтобы оттолкнуть меня, ударить, убежать.

Но она не оттолкнула.

Из ее груди вырвался тихий, прерывистый стон, который я тут же выпил. И это стало сигналом. Пять лет засухи закончились ливнем.

Я впился в ее рот, углубляя поцелуй, пробуя ее на вкус, вспоминая. Это был голод. Чистый, незамутненный голод. Моя вторая рука нашла ее талию, рывком притягивая ее вплотную, прижимая к себе так, что между нами не осталось даже воздуха.

И Аня ответила.

Ее руки, до этого безвольно висевшие, вцепились в мою рубашку на груди, сминая дорогую ткань. Она отвечала так же отчаянно, так же жадно, словно тоже боялась, что я сейчас растворюсь, что все это — сон. Аня потянула меня на себя, отступая на шаг назад, и мы пошатнулись.

Это была она. Это была та женщина, которую я помнил, та, что не боялась своего желания быть в моих руках. Ее губы оторвались от моих, но лишь для того, чтобы оставить горячий, влажный след на моей скуле, спускаясь к шее.

— Дима… — прошептала Аня мне в кожу, и теперь в этом имени был не страх, а огонь.

Меня плавило. Разум отключился, оставив только инстинкты. Нежные пальцы скользнули вверх, зарываясь в мои волосы на затылке, притягивая мою голову ниже, требуя большего. Пять гребаных лет я ждал этого!

Я подхватил Аню, укладывая спиной на тот самый диванчик, с которого она только что встала. Она упала на мягкие подушки, увлекая меня за собой и я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы, ловя учащенное дыхание губами. Ее глаза, потемневшие, почти черные от желания, смотрели прямо в мои. Вызов. Приглашение.

И капитуляция.

Я снова наклонился, чтобы взять то, что она предлагала, чтобы…

— М-ма-а…

Тихое, сонное ворочанье со стороны кровати.

Одно слово.

Оно ударило по нам, как ушат ледяной воды. Мы оба замерли.

Я отшатнулся, рывком поднимаясь на ноги, словно очнулся. Аня села, поспешно одергивая задранный свитер. Ее щеки пылали, губы были припухшими и красными от моих.

Миша снова засопел, переворачиваясь на другой бок и затихая.

Тишина в комнате стала оглушительной. Я провел рукой по волосам, которые Аня мне растрепала.

— Я… — начал я, но голос сел.

Прочистил горло, ей Богу — как юнец! Посмотрел на нее — растрепанную, краснощекую, прекрасную.

— Вечером, — хрипло повторил я.

Но теперь это звучало не как предложение. Это было обещание.

Я вышел из комнаты, не оборачиваясь, и плотно прикрыл за собой дверь. Жар ее кожи все еще горел на моих ладонях. И на губах.