Глава 13. Елена. Кабинет 214

На следующий день я звоню в регистратуру госпитальной поликлиники. Голос на том конце провода равнодушно диктует: «Женская консультация, кабинет 214, заведующая — Сидорова Ирина Петровна. Запись на пятницу».

До пятницы — три дня. Три дня хождения по лезвию. Сергей старается: приносит завтрак в постель (пересоленную яичницу), говорит «как ты?» с таким видом, будто спрашивает о состоянии боевой техники после учений. Мы говорим о беременности только в формате «надо сходить, оформить, решить». Он всё раскладывает по полочкам: декретные, больничный, его надбавка. Ни одного слова о том, кого мы ждём. Ни одной попытки прикоснуться к животу, который пока ещё абсолютно плоский. Между нами выросла стена из медицинских терминов и финансовых расчётов. За ней я одна.

В пятницу я отпрашиваюсь с последнего урока. Иду пешком. Каждый шаг отдаётся в висках. «Кабинет 214» звучит как приговор. А что, если внематочная? Если нежизнеспособная? Если… Что будет с нами тогда?

Госпиталь встречает знакомым запахом антисептика и страха. Нахожу нужный коридор. Сидячая очередь из женщин с разными животами — от едва заметных до огромных. Все с папками, результатами УЗИ. Я чувствую себя самозванкой. У меня нет живота. Только сокрушительная новость и пустота внутри.

— Орлова? — наконец вызывает медсестра.

Кабинет светлый, заставленный казённой мебелью. За столом — женщина лет пятидесяти с короткой седой стрижкой и усталыми, но очень внимательными глазами. Врач Сидорова.

— Садитесь, — говорит она, не глядя на меня, изучая мою пока что пустую карточку. — Первый визит? Срок?

Голос у неё сухой, без эмоций. Я выдавливаю из себя информацию: задержка, тест, предположительно четыре-пять недель. Она кивает, задаёт вопросы про цикл, хронические болезни, вредные привычки. Записывает быстрыми, резкими росчерками.

— На кушетку. Раздевайтесь ниже пояса.

Процедура холодная, буквально и фигурально. Металлические инструменты, резкий свет лампы, быстрые, профессиональные движения. Я лежу, смотрю в потолок, сжав кулаки. Чувствую себя не будущей матерью, а объектом инвентаризации.

— Всё в порядке, — наконец произносит врач. — Матка соответствует сроку. Анализы сдадите сейчас, вот направления. УЗИ через две недели, чтобы убедиться, что сердцебиение есть. Встаёте на учёт?

— Да, — тихо говорю я, одеваясь.

Она заполняет карту, вырывает из неё талончик.

— Муж в курсе?

— Да, — снова говорю я, и голос предательски дрогнул.

— Радуется?

Этот простой вопрос обрушивает всё моё шаткое самообладание. Губы начинают дрожать, в глазах предательски теплеет. Я молча киваю, глядя в пол.

Ирина Петровна вздыхает, откладывает ручку.

— Орлова, посмотрите на меня.

Я поднимаю взгляд.

— Первый ребёнок?

— Да.

— Муж военный?

— Да.

— Тогда слушайте. То, что вы сейчас чувствуете — страх, одиночество, непонимание, — это нормально. Особенно для наших. Они там, в своих «крепостях», часто забывают, что самое важное сражение иногда происходит вот здесь, — она слегка тычет пальцем в стол, обозначая пространство семьи. — Не ждите от него восторгов и сюсюканья. Они другие. Их учат принимать удары, а не… чудеса. Дайте ему время. И себе тоже.

Её слова — не утешение. Это инструкция по выживанию. Точная, без сантиментов. И от этого становится немного легче. Хотя бы потому, что мою ситуацию признали штатной. Не я одна такая.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Не за что. И берегите нервы. Ребёнку вашему они сейчас нужнее, чем ваши слёзы. Идите, сдавайте анализы.

Я выхожу из кабинета с пачкой направлений. Руки дрожат уже меньше. Я иду по коридору и вдруг вижу знакомую фигуру в белом халате, удаляющуюся в противоположный конец. Это Мария. Она идёт быстро, уверенно, о чём-то разговаривая с санитаркой. Её смех, лёгкий и звонкий, доносится до меня.

На секунду возникает дикое, иррациональное желание— догнать её, рассказать всё. Не врачу. А той самой Марии, которая понимает, что такое быть «не местной». Которая смотрит прямо и говорит то, что думает. Но я останавливаюсь. Это не её история. Это моя. Наша с Сергеем. Хотя сейчас она чувствуется только моей.

Я спускаюсь в лабораторию, сдаю кровь. Игла входит в вену почти безболезненно. Я смотрю, как тёмно-алая жидкость наполняет пробирку. В этой крови уже есть он. Или она. Часть меня. Часть его. Наше общее, вопреки всему.

Возвращаюсь домой. Вечером, когда Сергей спрашивает «ну что?», я протягиваю ему диспансерную книжку и квиток с анализами.

— Всё нормально. Соответствует сроку. Через две недели УЗИ.

Он берёт книжку, листает её, изучает печати, как служебную директиву.

— Хорошо, — говорит он. — Значит, действуем по плану.

— По какому плану? — спрашиваю я, и в голосе слышится усталая горечь.

— По плану подготовки. Я сегодня узнал насчёт льготной ипотеки для семей с детьми. И поговорил с сослуживцем, его жена продаёт коляску почти новую…

Он продолжает говорить. Строит планы. Обустраивает территорию. Как тогда, после переезда. Только теперь территория — это наша новая жизнь с ребёнком. А я, кажется, снова остаюсь за её пределами. С тестом в одной руке и диспансерной книжкой — в другой. Ожидая не то чуда, не то приказа.