Глава 18. Сергей. Тупик

Дверь в спальню захлопнулась с тихим, но финальным щелчком. Звук поворотного ключа изнутри прозвучал громче любого выстрела. Она заперлась. От меня.

Мои слова — «не лезь не в своё дело» — всё ещё висят в воздухе, ядовитые, неотменимые. Я сказал их, чтобы отрезать, чтобы убить этот опасный вопрос о Марии в зародыше. Но убил я что-то другое. Последний мост между нами.

Я остаюсь стоять посреди гостиной, в полной тишине, нарушаемой лишь гулом холодильника. На столе — коробка с детскими вещами. Какой-то крошечный, жёлтый пинеток вывалился из неё на стол. Он смотрит на меня одним чёрным глазком-бусинкой. Смотрит с немым укором.

Я поднимаюсь в свою «крепость» — на балкон. Автоматически достаю сигареты. Руки дрожат. Я не просто испугал её. Я показал ей дно. Ту самую чёрную, вонючую яму, в которой барахтаюсь. И самое страшное — в её глазах я увидел не только боль, но и… понимание. Она ПОНЯЛА. Про Марию? Не знаю. Но она поняла, что во мне есть что-то сломанное, грязное, не подлежащее починке.

Я закуриваю, и дым щиплет лёгкие. Я вспоминаю взгляд Марии сегодня днём. Мы случайно столкнулись в коридоре госпиталя. Она шла, что-то диктуя медсестре, и увидела меня. На её лице не было улыбки. Была настороженность. И вопрос. Тот самый, который я читал в её смс, на которую так и не ответил: «Ты решил?».

Я не решил. Я застрял. Между беременной женой, которая стала живым воплощением моей вины, и другой женщиной, которая стала воплощением запретного, но такого желанного побега. И я не могу двинуться ни в ту, ни в другую сторону. Любой шаг — это взрыв. Разрушение жизней. В первую очередь — её. Елены. И того ребёнка… того самого, что только что пошевелился у неё внутри, как она сказала. Мой ребёнок.

В кармане жжёт телефон. Одна часть мозга кричит: «Достань! Позвони Марии! Услышь её голос! Он тебя спасёт!». Другая, более тихая, но неумолимая, шепчет: «Ты уже всё разрушил. Осталось только убрать за собой осколки. Но куда?».

Я возвращаюсь внутрь, к столу. Беру в руки этот жёлтый пинеток. Он невероятно маленький. Хрупкий. Кажется, я могу раздавить его в кулаке. Вместо этого я осторожно кладу его обратно в коробку. Мой палец цепляется за что-то мягкое — крошечную шапочку. Внутри меня что-то сжимается в тугой, болезненный комок. Это не абстрактный «ребёнок» из медицинских бумаг. Это — человек. Мой сын. Или дочь. Который будет носить эту шапочку. И которому нужен отец. Не загнанный в угол трус, разрывающийся между двумя женщинами, а отец.

Но как им стать? Как вырвать из груди этот чёрный страх и эту тягу к Марии? Как снова стать тем Сергеем, который смеялся с Еленой в грузовике? Я не знаю. Кажется, того человека больше нет. Его стёрла служба, стресс, собственная слабость. Осталась оболочка.

Ночь проходит в кошмарах наяву. Я слышу, как она ворочается за стеной. В четыре утра свет под её дверью гаснет. Значит, не спит. Я тоже не сплю. Лежу на диване и смотрю в потолок, прокручивая все варианты, как в головоломке без решения.

Утром она выходит из спальни. Лицо опухшее, но спокойное. Мёртвое спокойствие. Она не смотрит на меня. Идёт на кухню, включает чайник.

— Лена, — говорю я, поднимаясь. Голос скрипит, как несмазанная дверь. — Насчёт вчерашнего… Я…

— Не надо, — перебивает она, глядя на закипающий чайник. — Ничего не надо.

— Но я… я не хотел…

— Хотели или нет — уже неважно, — она поворачивается ко мне. Её глаза пустые. Как два высохших колодца. — Ты прав. У тебя свои проблемы. Свои… дела. Я не буду лезть. Буду просто делать то, что должна. Готовиться к родам. Работать. Жить.

Она говорит это ровным, безжизненным тоном. И это в тысячу раз страшнее вчерашних слёз. Это — капитуляция. Принятие. Она опускает флаг и уходит в глухую оборону. Оставляя меня одного в поле, заваленном обломками нашего общего прошлого.

— Ты не должна так… — бормочу я.

— А как должна? — в её голосе впервые прорывается искра — горькая, обжигающая. — Умолять? Рыдать? Требовать любви? Я устала, Сергей. Я устала биться головой о стену. У меня скоро будет ребёнок. Мне нужно беречь силы для него. А не тратить их на… на это.

Она указывает жестом на пространство между нами. На эту самую стену.

— Мы можем попробовать… — начинаю я, сам не веря в то, что говорю.

— Что? — она смотрит на меня прямо. — Сходить к психологу? Ты пойдёшь? Будешь рассказывать незнакомому человеку о том, как тебе тяжело? Или, может, ты предложишь «начать всё с чистого листа»? — Она язвительно цитирует наши старые, теперь такие горькие слова. — Сергей, чистый лист исписан. Нашими словами. Нашими поступками. Твоей ложью. Моей слепотой. Его уже не вырвать.

Она наливает себе чай и уходит в спальню, снова закрывая дверь. На этот раз без ключа. Просто закрывая.

Я остаюсь на кухне, раздавленный. Она выиграла эту битву. Не силой, а отказом от борьбы. Она приняла поражение. И оставила меня на поле боя одного — с моими демонами, с моей нерешённостью, с моей тоской по… по кому? По ней, прежней, светлой? Или по той, другой, которая не требует ничего, кроме честности в момент слабости?

Я понимаю, что стою в тупике. Любой шаг — предательство. Остаться — предать себя и, возможно, её, обрекая на жизнь с пустышкой. Уйти — предать её и ребёнка, обречь на позор и нищету. Признаться в измене (если то, что было, можно так назвать) — убить её окончательно. Молчать и жить дальше в этой ледяной тишине — медленное самоубийство для нас обоих.

У меня нет выхода. Есть только этот узкий, тёмный коридор тупика, по которому я буду бродить до тех пор, пока либо что-то извне не обрушит стены, либо я не сойду с ума. Я беру ключи от машины. Мне нужно куда-то ехать. Просто ехать. Может, на трассе, на скорости, найдётся ответ. Или просто придет конец.

Но я знаю, что это ложь. Ответа нет. Есть только я. И мой выбор. Который я сделать не в силах.