Глава 17. Елена. Тишина между слов

Я научилась слушать тишину. Точнее, ту особую тишину, что воцарилась в нашей квартире. Это не отсутствие звуков. Это звук отдаления. Он впитывается в стены, в мебель, в воздух. Он слышен в паузах между его редкими фразами за ужином, в слишком осторожных шагах, когда он возвращается поздно, в пустом месте на диване, где он теперь спит, ссылаясь на бессонницу и боязнь потревожить мой сон.

Я беременна. Внутри меня растёт новая жизнь. А моя собственная жизнь замирает, будто в ожидании приговора. Каждый день — это экзамен. Надо правильно себя вести. Не плакать. Не давить. Не спрашивать лишнего. Не быть обузой. Я превращаюсь в идеальную жену для призрака. Готовлю, убираю, хожу к врачам, улыбаюсь на УЗИ, когда на экране показывают маленькое, быстро пульсирующее пятнышко — наше «солнышко», как называет его врач. Сергей был на том УЗИ. Стоял у стены, руки за спиной, как на построении. Кивнул, когда врач поздравил. Сказал: «Спасибо». Всего одно слово.

Иногда я ловлю его взгляд на мне. Не на животе, а на мне. В нём нет тепла. Есть какая-то мучительная, отстранённая жалость. И вина. Огромная, немеющая вина. Но не за то, что мало внимания. За что-то другое. Я это чувствую кожей.

Школа стала моим спасением. Там я— Елена Сергеевна. Там меня ждут, мне рады, со мной советуются. Аня принесла вязаные пинетки, Игорь Олегович шутит, что будет учить ребёнка истории с пелёнок. И Мария… Мы иногда пересекаемся. Она всегда приветлива, спрашивает о самочувствии. Но в её глазах, таких живых и умных, я иногда ловлю тень… чего? Неловкости? Сожаления? Мне кажется, она что-то знает. Женская интуиция врача, наверное. Однажды, когда мы пили чай в учительской, она спросила:

— Сергей как? Справляется с новостью?

— Старается, — автоматически ответила я.

— Они все стараются, –тихо сказала она, глядя в свою кружку. — Пока не понимают, что стараться— не главное. Главное –быть.

Она сказала это так, будто говорила не только о нём. И этот взгляд, полный какого-то сложного знания, снова заставил меня сжаться внутри.

Сегодня суббота. Утро. Он уже встал, делает что-то на кухне. Я лежу, слушая, как он двигает чашками. Раньше он приносил мне завтрак в постель. Теперь — нет. Всё «как обычно», только обычно у нас не было этой ледяной стены.

Я встаю, иду на кухню. Он стоит у окна, пьёт кофе. Спина напряжена.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе,— он оборачивается, быстрая, дежурная улыбка скользит по лицу и гаснет. — Кофе есть.

— Спасибо.

Я наливаю себе. Молчание снова натягивается, как струна.

— Сегодня, может, сходим куда-нибудь? — слышу я свой голос, слишком бодрый, фальшивый. — Погулять? Солнце…

— Не могу, — он перебивает, не глядя на меня. — Работа. Нужно доделать отчёт к понедельнику. Ты понимаешь.

Я понимаю. Я всегда понимаю. Служба. Долг. Отчёт. Эти слова стали щитом, за который он прячется.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я тогда… схожу прогуляюсь. Куплю что-нибудь для малыша.

— Хорошая идея, — кивает он, уже поворачиваясь к ноутбуку, который ждёт его на столе. Разговор окончен.

Я ухожу в спальню, закрываю дверь. Прижимаюсь лбом к прохладному дереву. В груди — тупая, ноющая боль. Не от его отказа. От его облегчения, когда я это приняла. Ему легче, когда я не здесь. Когда он может остаться наедине со своими мыслями. Своей виной. С чем там ещё?

Вечером я возвращаюсь. В квартире пахнет едой — он разогрел что-то. Сидит перед телевизором, смотрит новости. Глаза пустые.

— Как прогулялась?

Я ставлю на стол коробку с ворохом детских вещей. Он бросает короткий взгляд, кивает.

— Мило.

Я не выдерживаю.

— Сергей.

— М-м? — он смотрит на меня, и в его глазах— ожидание очередной просьбы, которую надо будет исполнить через силу.

— Что происходит?

Он замирает. Взгляд становится осторожным, как у зверя, почуявшего капкан.

— В каком смысле?

— С нами. Со мной. С тобой. Ты… ты исчез. Ты здесь, но тебя нет. Я не знаю, как к тебе подойти. Что сказать. Я боюсь лишний раз заговорить.

Он молчит. Щёлкает пультом, выключая телевизор. Тишина становится оглушительной.

— Я устал, Лена. Я пытаюсь всё успеть. Служба… она сейчас очень сложная.

— Это не только служба! — голос мой срывается. Я не хочу истерики, но слёзы уже подступают. — Это мы! Ты от меня отдалился за тысячу километров! Я ношу твоего ребёнка, а ты смотришь на меня, как на… как на проблему!

— Не говори ерунды, –он резко встаёт, начинает ходить по комнате. — Я же всё делаю! Квартиру обустраиваю, деньги считаю, тебя обеспечиваю! Что ещё тебе надо? Чтобы я прыгал от счастья? Я не могу! Я не умею!

— Мне надо, чтобы ты был рядом! — кричу я. — Чтобы ты меня видел! Слышал! Чтобы ты… ты хотел быть со мной! А не отсиживался здесь, как на гауптвахте!

Он останавливается, поворачивается ко мне. Его лицо искажено не болью, а гневом. Бессильным, отчаянным гневом.

— А что я могу дать, Лена?! — его голос гремит в тишине квартиры. — Я пустой! Понимаешь? Пустой! Во мне ничего нет, чем можно поделиться! Ни радости, ни сил! Ты ждёшь от меня чего-то, чего во мне нет и, может быть, никогда не было!

От его слов мне становится физически плохо. Я отступаю, натыкаюсь на спинку кресла.

— Значит, ребёнок… наша жизнь… это ошибка? — шепчу я.

— Я не говорил этого! — он в ярости бьёт кулаком по столешнице, и коробка с детскими вещами подпрыгивает. — Я говорю, что я не справляюсь! Я не тот человек, которого ты во мне видела! Я слабый! Я испуганный! И мне стыдно за это перед тобой каждый божий день!

Слёзы текут по моему лицу беззвучно. Я смотрю на этого незнакомца, кричащего в центре нашей гостиной. В его словах — ужасающая правда. Он не лжёт. Он действительно так себя чувствует. И от этого не легче. Тяжелее. Потому что я не знаю, как ему помочь. Как достучаться до того, кто сам себя замуровал.

— А Мария? — вдруг срывается с моих губ.

Он замирает. Весь сжавшись. Глаза расширяются, в них мелькает паника. Молниеносная, но я её вижу.

— При чём тут Мария? г–олос его становится тихим, опасным.

— Ты с ней общаешься. Она… она видит тебя. Такого. И, кажется, понимает. Может, она…

— Замолчи, — говорит он ледяным тоном, от которого кровь стынет в жилах. — Не лезь не в своё дело.

Эта фраза, сказанная таким голосом, — и есть ответ. Страшный, неоспоримый. Между нами падает что-то тяжёлое и окончательное. Я вижу, как он понимает, что сказал слишком много. Его взгляд мечется. Он хочет что-то поправить, взять назад, но слова застряли в горле.

— Лена… — начинает он, делая шаг ко мне.

— Не надо, — я отстраняюсь, поднимаю руку. Мне нужно пространство. Воздуха. Мне нужно, чтобы он исчез. — Я… я пойду спать.

— Лена, подожди…

— НЕТ!

Мой крик заставляет его остановиться. Я поворачиваюсь и ухожу в спальню. Запираю дверь на ключ. Впервые за всё время. Потом сползаю на пол, обхватываю руками колени и трясусь. Не от рыданий. От глухой, бессильной дрожи. Всё рухнуло. Все мои надежды на то, что это просто кризис, что он справится, что мы справимся — разбились в прах об его ледяное «не лезь не в своё дело».

Ребёнок внутри меня шевельнулся. Лёгкое, едва уловимое движение, как крыло бабочки. Первое. Я замираю, прижимаю ладонь к животу. Вот оно. Жизнь. Настоящая, чистая, невинная. А там, за дверью, — смерть. Смерть нашей любви, нашего доверия, нашего «мы».

Я сижу на полу в темноте и понимаю, что стою на краю. И что у меня нет выбора. Я должна буду либо принять этот холод, эту пустоту, эту тень мужа и растить ребёнка в тишине отчаяния. Либо сделать шаг в неизвестность. Одна. С этим живым, бьющимся под сердцем комочком — единственным, что осталось от нашей с ним мечты. И оба варианта кажутся непереносимыми.