Глава 16. Сергей. Падение

Прошла неделя. Я стал мастером двоемыслия. Днём я был начальником отдела, который с переменным успехом, но всё же начал давать отпор Крутову. Я нашёл старые, «случайно» завалявшиеся отчёты с его подписью, где были вопиющие нарушения. Не показал их, просто намекнул за чашкой чая, что «разбираю архив». Он присмирел. Это была маленькая победа, но она не принесла радости. Она была просто частью выживания.

По вечерам я был мужем, который заботится о беременной жене. Ходил за продуктами, слушал её рассказы о школе, о визитах к врачу. Мы даже съездили посмотреть коляски. И каждый её довольный взгляд, каждое «спасибо, Серёж» било меня по лицу, как пощёчина.

А в перерывах, в укромных уголках сознания, жила Мария. Вернее, её призрак. Я не звонил. Не писал. Но думал постоянно. Прошлялся мимо госпиталя на обеденных перерывах, надеясь мельком увидеть её. Однажды увидел. Она шла быстрым шагом, разговаривая по телефону, и рассмеялась. Этот смех, дикий и свободный, пронзил меня насквозь. Я отвернулся и ушёл, чувствуя себя вором, крадущим чужое солнце.

И вот, в пятницу, судьба (или моё проклятое подсознание) всё же столкнула нас. Не во дворе, а в самом людном месте — в офицерской столовой. Я стоял в очереди с подносом, когда услышал за спиной её голос:

— Сергей Николаевич, пропустите без очереди? У меня смена через десять минут.

Я обернулся. Она стояла в своём халате, с насмешливо приподнятой бровью, но в глазах — та же натянутая проволока напряжения, что и у меня.

— Конечно, –пробормотал я, пропуская её вперёд.

Она взяла салат и компот, повернулась ко мне.

— Как ваши… дела? — спросила она, делая ударение на слове.

— В порядке, — соврал я. — А ваши?

— Без изменений. Больных много, бумаг — ещё больше. — Она помолчала, потом добавила тише, так, чтобы слышал только я: — И один недолеченный случай. Очень сложный.

Наши взгляды встретились и сцепились. Вокруг гремели подносы, звучали голоса, а между нами натянулась невидимая, раскалённая струна.

— Возможно, ему требуется повторный курс, — сказал я, и сам удивился своему тону. Спокойному, почти вызову.

— Возможно, — кивнула она. — Но только если пациент сам признает необходимость лечения. И готов к побочным эффектам.

Она улыбнулась — не той открытой улыбкой, а какой-то хищной, понимающей — и пошла к свободному столику у окна. Не приглашая. Просто оставив выбор за мной.

Следующие пять минут были агонией. Я стоял с подносом, на котором остывала тушёнка, и смотрел на её спину. Она ела, не оборачиваясь. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я пошёл к ней. Разум вопил, чтобы я развернулся и ушёл. Воспоминание о Елене, о её руке на животе, было как ледяной ком в груди. Но воспоминание о том поцелуе, о том, как эта женщина видела меня насквозь и не отшатнулась, было сильнее. Это было похоже на тягу к саморазрушению. Непреодолимую.

Я пошёл к её столику и сел напротив, не спрашивая разрешения.

Она не удивилась. Подняла взгляд.

— Решился на терапию?

— Мне нужно поговорить, — глухо сказал я.

— Говорите. Я слушаю.

И я заговорил. Не о Елене, не о беременности. О службе. О Крутове. О том чувстве фальши, которое стало моей второй кожей. О страхе, что я никогда не буду соответствовать — ни званию офицера, ни званию отца. Я вывалил на неё всё то, что копилось годами и вырвалось наружу только сейчас. А она слушала. Кивала. Иногда вставляла короткие, точные реплики, которые попадали в самую суть.

— Вы не обязаны соответствовать, — сказала она наконец, отодвигая пустую тарелку. — Вы можете просто быть. Даже если это «быть» — значит быть слабым, растерянным и гадким в своих собственных глазах. По крайней мере, это будет честно.

— А как же долг? — вырвалось у меня.

— Долг перед кем? Перед системой, которая сожрёт вас без спасибо? Перед женой, которой вы лжёте каждый день, изображая того, кем не являетесь? — Она сказала это без злобы. С холодной, хирургической точностью. — Долг— это когда ты делаешь выбор и несешь за него ответственность. А вы не выбирали. Вам выдали предписание: служить, жениться, завести детей. И вы пытаетесь его исполнить, ломая себя. Это не долг. Это капитуляция.

Её слова были как нож. Они резали правду-матку, обнажая гнилую суть моего существования. И от этой боли было… легче. Потому что она была честной.

— А что же делать? — спросил я, и в голосе моём прозвучала настоящая, детская беспомощность.

— Выбирать, — просто сказала она. — Или продолжать капитулировать. Или начать жить. Даже если это будет больно. Даже если придётся всё сломать.

Она посмотрела на часы и вздохнула.

— Мне пора. Смена. — Она встала, взяла поднос. Потом наклонилась ко мне так близко, что я снова почувствовал её запах — лекарства, стирального порошка и чего-то неуловимого, живого. — Мой номер. Если решите продолжить лечение. — Она быстро нацарапала цифры на бумажной салфетке и сунула её мне в руку, сжав мои пальцы на мгновение дольше, чем нужно. Её прикосновение обожгло. — Но подумайте хорошо, Сергей. Потом уже не отступить.

Она ушла. Я сидел, сжимая в потной ладони мятый клочок бумаги, на котором был начертан мой приговор или моё спасение. Смотря с какой стороны посмотреть. А вокруг продолжалась жизнь столовой: звенела посуда, смеялись офицеры, пахло дешёвым супом. И я сидел посреди этого всего, полностью одинокий, с адской бездной внутри и цифрами в руке, которые манили, как огоньки над пропастью.