Глава 21. Сергей. Текстура лжи

Начальник штаба, полковник Гордеев, задумчиво вертел в руках мою докладную записку по оптимизации графика нарядов. Кабинет его был обставлен с казённой солидностью: тяжёлая мебель, портреты, флаг. Но сам он, сухощавый, с умными, усталыми глазами, выглядел человеком, который давно разгадал все местные игры, но вынужден в них участвовать.

— Мысль здравая, Орлов, — наконец произнёс он, откладывая бумагу. — Но ты знаешь, кто курирует хозяйственную часть у нас?

— Подполковник Крутов, товарищ полковник.

— Именно. И любые изменения в графике повлекут перераспределение ресурсов. Финансовых. — Гордеев посмотрел на меня поверх очков. –А значит, затронут интересы. Ты к этому готов?

Это был не вопрос. Это было предложение вступить в открытую конфронтацию. Раньше я бы отступил, смягчил формулировки. Но сегодня что-то внутри надломилось. Тупик дома, тихая война с Еленой, невыносимое притяжение к Марии — всё это создавало странную, взрывчатую смесь отчаяния и бесшабашности.

— Готов, товарищ полковник. Если система неэффективна, её надо менять. Даже если это кому-то… не понравится.

Гордеев медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на жалость.

— Дерзко. Посмотрим. Одобряю к рассмотрению. Будешь докладывать на оперативке в пятницу. При всём составе. — Он сделал паузу. — Крутов будет там.

— Я понимаю.

— И, Орлов… — он откинулся в кресле. — Как семья? Жена, слышал, в положении. Поздравляю.

Укол. Чистейшей, беспримесной боли. Я кивнул, выдавил «спасибо».

— Тяжело, наверное, — продолжил полковник, и в его тоне не было праздного любопытства. Был тот самый, профессиональный интерес к «личному составу». — Новое место, новая должность, ребёнок на подходе… Нагрузка. Не сломайся. Армии грамотные офицеры нужны. А сломанные — нет.

Он отпустил меня. Я вышел из кабинета, чувствуя себя не победителем, а подопытным кроликом, которого только что запустили в лабиринт, полный более крупных и голодных крыс. Но в этой опасности был адреналин. Острый, знакомый. Заменяющий все остальные чувства.

На обратном пути в свой кабинет я решил зайти в столовую за кофе. Мысль о встрече с Марией витала где-то на задворках сознания, но я гнал её прочь. Я не мог. Не сегодня.

Но Вселенная, кажется, решила иначе. В очереди у автомата с кофе я услышал за спиной её голос. Низкий, немного насмешливый:

— Начальник отдела и сам за кофеем ходит? Разве что секретарша заболела?

Я обернулся. Она стояла, скрестив руки на груди, в своём белом халате. Но сегодня под ним была не водолазка, а тёмно-синее платье с мелким рисунком. Оно делало её… мягче. Женственнее. И от этого стало ещё тяжелее дышать.

— Демократия, — буркнул я, отходя с бумажным стаканчиком, который тут же начал промокать. — Вы же здесь?

— Я — трудяга. А вы — начальство. Начальство должно беречь силы для принятия судьбоносных решений, — она взяла свой кофе, и наши пальцы снова едва не соприкоснулись. Стаканчик в моей руке дрогнул, проливая горячую жидкость на пальцы. Я не почувствовал боли.

— Каких, например, решений? — спросил я, глядя на неё, а не на ожог.

— Ну, например, — она сделала глоток, её глаза не отрывались от моих, — решений о том, чтобы ответить на сообщение. Или не ответить. Решений о том, чтобы остаться в безопасном тупике. Или… попробовать найти выход. Даже если он ведёт через минное поле.

Она говорила о нас. Прямо. Без намёков. И в её словах не было ни кокетства, ни мольбы. Была усталость. Та же самая, что и у меня.

— А если на минном поле подорвёшься, утащив за собой других? — спросил я тихо.

Она нахмурилась, и в её глазах вспыхнуло что-то вроде гнева.

— Значит, вы уже решили, что я — мина? Или ваша жена — мина? Сергей, вы сами — мина замедленного действия. И взорвётесь в любом случае. Вопрос лишь в том, кого ещё покалечит. — Она отпила кофе, резко поставила стаканчик на поднос. — Я устала от этой неопределённости. От этих встреч в коридорах, где мы делаем вид, что мы просто коллеги. Я не хочу быть твоей коллегой. Я хочу… — она запнулась, впервые за всё время смутившись. — Я хочу ясности. Даже если эта ясность будет болезненной.

Она повернулась, чтобы уйти. И я, не думая, схватил её за локоть. Легко. Но достаточно, чтобы она остановилась. Она взглянула на мою руку, потом на меня.

— Сегодня, — выдохнул я. — После восьми. Старая водонапорная башня на северном выезде. Ты знаешь?

Знание мелькнуло в её глазах. Это было заброшенное, у всех на виду, но при этом безлюдное место. Предел клише для тайных встреч. И тем не менее…

— Знаю, –кивнула она.

— Будь там.

Я отпустил её руку. Она ушла, не оглядываясь. Я стоял со своим протекающим стаканчиком, чувствуя, как по мне пробегает холодная дрожь. Я только что назначил свидание. Женщине, которая не моя жена. Пока моя жена вынашивает моего ребёнка. Гадство достигло какой-то космической, почти абстрактной величины. Но под этим гадством, как маслянистая плёнка на поверхности чёрной воды, плескалось дикое, неконтролируемое облегчение. Решение было принято. Пусть и самое подлое. Но оно было.

Весь оставшийся день я работал как робот. Подписывал бумаги, давал указания, даже провёл короткое совещание. Внутри же бушевала буря из стыда и предвкушения. Я вновь и вновь представлял её лицо, её слова: «Я не хочу быть твоей коллегой». Она хотела чего-то большего. И я, чёрт возьми, тоже хотел. Хотел того огня, той прямоты, того ощущения, что меня видят не как функцию, а как человека. Даже грешного. Даже слабого.

Домой я пришёл рано. Неожиданно рано. Елена была на кухне, что-то резала для салата. Увидев меня, она слегка удивилась, но не обрадовалась.

— Ты рано.

— Да, — я снял китель, повесил его на спинку стула с противоестественной аккуратностью. — Дела перенесли. Как ты?

— Нормально. Устала немного.

Она сказала это просто, без упрёка. Её спокойствие было хуже любой истерики. Оно подчёркивало мою грязь, делая её кричаще очевидной.

— Лена, — начал я, сам не зная, что хочу сказать. Извиниться? Предупредить, что задержусь? Солгать?

Она подняла на меня взгляд. И в её глазах я не увидел ни любви, ни ненависти. Увидел усталое внимание. Как к не очень интересному, но обязательному собеседнику.

— Да?

Это «да» перерезало все мои мысли. В нём не было запроса на откровенность. Не было даже интереса. Было… разрешение молчать.

— Ничего, — пробормотал я. — Что на ужин?

Мы поели почти молча. Она рассказала, что была у психолога в школе. Сказала это так же буднично, как о походе в магазин. Меня это пронзило: она ищет поддержку на стороне. У неё тоже нет выхода. И вместо того, чтобы стать этим выходом, я сидел напротив и думал о том, как через час увижу другую.

— Мне надо съездить, — сказал я, вставая и унося тарелку в раковину. –По службе. Завернуть в часть, проверить наряд.

Старая, как мир, ложь. Проглоченная без комментариев. Она просто кивнула.

— Не жди меня.

Я вышел, чувствуя, как грязь налипает на меня слой за слоем. В машине я не включил музыку. Ехал в полной тишине, настраиваясь на предстоящее предательство. Я пытался думать о Елене, о ребёнке, чтобы образумиться. Но мысли о них были приглушёнными, далёкими, как из другого измерения. Реальным был только холод ноябрьского вечера за стеклом и адское, пульсирующее ожидание в груди.

Я подъехал к старой кирпичной водонапорной башне, зловеще черневшей на фоне блеклого заката. Поставил машину в стороне, в кустах. Она уже была там. Стояла, прислонившись к ржавой конструкции, кутаясь в тёмное пальто. В свете одинокого уличного фонаря её лицо казалось бледным и решительным.

Я вышел из машины. Мы смотрели друг на друга метров с десяти. Потом я сделал шаг. И ещё один. И тогда она пошла мне навстречу. Быстро, почти бегом. И мы сошлись в центре этой заброшенной площадки не для поцелуя. Мы просто схватили друг друга за руки, как два тонущих, и стояли так, тяжело дыша, в леденящем ветре.

— Ну что, — прошептала она, и её дыхание стало белым облачком в воздухе. –Какое решение принял пациент?

— Пациент… пациент не хочет больше болеть, — хрипло сказал я. — Но и здоровым он уже не будет никогда.

— Добро пожаловать в мир живых, — она усмехнулась, и в её глазах блеснули слёзы. Или это от ветра? — Здесь всегда больно. Зато честно.