Глава 22. Мария. На грани запретного

Холодный ветер гудел в ржавых фермах башни, вырывая у нас изо рта клубы пара. Мы стояли, сцепив руки, как два сошедших с ума полярника, нашедших друг друга в белой мгле. Но внутри меня пылал пожар. Его слова — «не хочет больше болеть» — были не признанием в любви. Это был крик отчаяния. И этот крик нашёл во мне не сострадание, а отклик такой же дикой, необузданной силы.

Я потянула его за собой, к тёмному провалу в основании башни — к уцелевшему служебному помещению с выбитой дверью. Он шёл, не сопротивляясь. Внутри пахло плесенью, пылью и холодным камнем. Луч фонарика с моего телефона выхватил груду старых мешков в углу. Не роскошь. Не уют. Но это было укрытие. От мира, от глаз, от самих себя.

Я выключила фонарь. Темнота поглотила нас, став вдруг бархатной и бесконечно интимной. Мы стояли, слыша только наше прерывистое дыхание. Потом его пальцы нашли моё лицо в темноте. Большие, тёплые, неуверенные. Они провели по моей щеке, по линии скулы, по губам. Я прижалась к его ладони, почувствовав грубость его кожи.

— Мария... — его голос был хриплым шёпотом, полным муки.

— Молчи, — прошептала я в ответ, целуя его ладонь. — Не надо слов. Слова всё испортят.

Мои губы сами нашли его в темноте. Поцелуй был не таким, как в больничном дворе. Тот был вспышкой отчаяния. Этот был медленным, исследующим, полным осознанного выбора. Его губы ответили мне с такой жадностью, что у меня перехватило дыхание. Его руки скользнули под моё пальто, под свитер, коснулись оголённой кожи спины. Его прикосновения были не нежными, а требовательными, почти грубыми, как будто он хотел через них стереть с себя всё — долг, вину, прошлое.

Я отстранилась на секунду, чтобы скинуть пальто. Оно упало на пыльный пол с глухим шуршанием. Потом я сама потянула за его куртку, помогая ему высвободить руки. Наши движения в темноте были лишены изящества, полны судорожной спешки. Мы срывали с друг друга одежду, как препятствия, как ту самую форму, тот самый халат, что делали нас кем-то другим.

Он вёл, но и я не отставала. Когда его рубашка соскользнула с плеч, я прижалась губами к его ключице, чувствуя под кожей быстрый, мощный стук его сердца. Он вздрогнул и издал низкий, сдавленный стон. Этот звук, чистый, лишённый всякой позы, ударил мне в живот волной желания. Я хотела слышать его снова.

Он опустил меня на груду мешков. Жёстко, холодно сквозь ткань. Но его тело, тяжёлое и горячее, накрыло меня, согревая, заполняя всё пространство. Его руки, эти большие, офицерские руки, которые должны отдавать приказы, теперь скользили по моим бёдрам, срывая колготки, впиваясь в плоть с такой силой, что должно было остаться синяки. И я хотела этих синяков. Хотела отметин, доказательств, что это было по-настоящему.

В темноте обострялись другие чувства. Запах его кожи — смесь мыла, пота и чего-то сугубо мужского, его. Звук его дыхания у моего уха, сбивающегося в ритме наших движений. Осязание каждой мышцы, каждого сухожилия на его спине под моими ладонями. Я кусала его за плечо, заглушая свой собственный стон, когда он вошёл в меня. Резко, глубоко, без прелюдий. Это было не ласковое соединение. Это было вторжение. Падение. И я приняла его, обвив его ногами, впиваясь ногтями в его кожу, отвечая на каждый его толчок той же дикой, животной энергией.

Мы не занимались любовью. Мы сражались. Сражались с невидимыми призраками — его женой, его долгом, моими принципами, этим холодным, несправедливым миром. Каждое движение было ударом по ним. Каждое прикосновение — отрицанием всего, что было «правильно» и «должно».

Он говорил мне что-то на ухо, обрывки слов, не связанных между собой: «Прости... нельзя... я не могу...» Но его тело лгало. Оно говорило «могу» и «хочу» с такой первобытной силой, что все слова теряли смысл. Я зажала его рот своей ладонью, заставила замолчать. Мне не нужно было его раскаяние. Мне нужно было это — этот миг чистого, бездумного ощущения.

Всё закончилось тихо. Не взрывом, а медленным, мучительным спадом. Он замер во мне, прижав лоб к моему плечу, всё его тело дрожало мелкой, непроизвольной дрожью. Я лежала, глядя в непроглядную темноту над нами, чувствуя, как нашу теплоту медленно вытесняет холод заброшенного помещения. И только сейчас, в этой ледяной ясности, меня накрыла вся тяжесть содеянного.

Это была не просто измена. Это был акт взаимного самоубийства. Красивый, страстный, невероятно живой — но самоубийство. Мы перешли черту, за которой нет возврата к прежним ролям. Я перестала быть просто «другой». Я стала соучастницей.

Он отстранился, сел на корточки рядом, опустив голову на колени. Его силуэт в полумраке казался сломленным.

— Боже, что мы наделали... — пробормотал он.

— То, что хотели, — голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. Я села, нащупывая в темноте свою одежду. — Не начинай сейчас. Пожалуйста.

— Но Елена...

— Я знаю про Елену! — резко оборвала я его. — Я всегда знала. И всё равно была здесь. Так что хватит. Или принимаешь этот выбор со всей его грязью, или... уходи прямо сейчас и больше никогда не ищи.

Он поднял на меня лицо. В слабом свете, проникавшем из дыры в стене, я увидела в его глазах не раскаяние, а ту же самую опустошённую ясность, что была во мне.

— Я не могу уйти, — тихо сказал он.

— Тогда одевайся. И вези меня отсюда. Пока мы не замёрзли.

Мы одевались молча, не глядя друг на друга. Наши пальцы иногда соприкасались в темноте — холодные, неуклюжие. Когда мы вышли наружу, ветер ударил по разгорячённой коже, заставив содрогнуться. Он открыл мне дверцу машины. Я села. Он завёл мотор, включил печку. Тёплый воздух начал заполнять салон, но внутри меня оставалась ледяная пустота.

Он повёз меня к моему дому. Мы не разговаривали. Он остановился в двух кварталах, как и договаривались. Я вышла, не прощаясь. Сделала несколько шагов и обернулась. Он всё ещё сидел за рулём, его лицо было освещено зелёным светом приборной панели. Оно выглядело потерянным и невероятно одиноким.

Я пошла домой. По дороге я чувствовала его на себе. Его запах. Следы его прикосновений на коже. Глубокую, приятную ломоту в мышцах. И чудовищную тяжесть в душе. Я получила то, чего хотела. Миг абсолютной, запретной страсти. И теперь мне предстояло жить с его последствиями. Не с восторгом, а с холодным, трезвым осознанием: я только что сожгла за собой все мосты. И свет в конце этого нового, тёмного тоннеля виделся только один — его, такого же потерянного, как и я. Было страшно. Но и невыносимо живо.