Глава 24. Елена. Звонок в пустоту

Часы пробили полночь. Я сидела в кресле в гостиной, под ногами — плед, в руках — книга, которую не читала уже час. Каждая страница была слепым пятном. Слышен был только тикающий звук старых настенных часов и моё собственное, слишком громкое дыхание.

Он сказал: «Завернуть в часть, проверить наряд». Старая, как мир, отмазка. Но сегодня в ней звучала какая-то новая нота. Не усталость, а ... заряженность. Как у актёра перед выходом на сцену, когда адреналин заглушает всё остальное. Я видела, как он избегал моего взгляда, как слишком аккуратно повесил китель. Как будто боялся оставить на нём следы.

И вот — полночь. Ни звонка, ни смс. Просто тишина. Растягивающаяся, густая, как смола.

Я поднялась, прошлась по квартире. Заглянула на балкон — его машины не было в привычном месте во дворе. Я вернулась в гостиную, села на диван. Потом снова встала. Невыносимое чувство надвигающейся катастрофы, от которой не спрячешься, сжимало горло.

Руки сами потянулись к телефону. Я набрала номер мамы. Она живёт в двух часах лёта, в другом часовом поясе. Там сейчас, наверное, второй час ночи. Но мне было всё равно. Мне нужен был голос. Любой. Только не эта тишина.

Трубку взяли почти сразу. Мама, несмотря на возраст, спит чутко.

— Леночка? — её голос был сонным, но мгновенно насторожившимся. — Что случилось? Ты в порядке? С ребёнком всё хорошо?

Один только звук её заботы разморил какую-то плотину внутри.

— Мам... — моё слово оборвалось на полуслове, превратившись в сдавленный всхлип.

— Лена! Говори! Что случилось? Сергей?

— Он... его нет, — выдавила я, и слёзы, наконец, хлынули потоком, горячие и беззвучные. — Он ушёл вечером, по делам. И ... его нет. Не звонит. Ничего.

— Детка, успокойся, — мамин голос стал твёрже, командным. — Дыши. Глубоко. Он военный, у них бывают такие вызовы, внезапные...

— Нет, мама, — я перебила её, и мой голос зазвучал с непривычной для самой себя истеричной ноткой. — Это не служба. Я чувствую! Он... он не здесь. Он где-то... с кем-то.

— Что ты такое говоришь! — мама ахнула. — Лена, ты же беременна, у тебя гормоны, нервы...

— Нет! — я почти крикнула в трубку, вскакивая с дивана и начиная метаться по комнате. — Это не гормоны! Это месяцы! Месяцы ледяного молчания! Он смотрит на меня, как на чужую! Он спит на диване! Он вздрагивает, когда я к нему прикасаюсь! Он исчез, мама! Моего мужа больше нет! Остался кто-то... кто терпит меня. И ребёнка. Как обузу!

Я рыдала, не стесняясь, давясь слезами и словами. Я вывалила на маму всё: про отдаление, про разговор о Марии, про его «не лезь не в своё дело», про эту смертельную усталость в его глазах, когда он смотрел на меня.

— А сегодня... сегодня он ушёл, и я знаю. Знаю всем нутром, что он не на службе. Что он... что он с ней.

— Леночка, остановись, — голос мамы дрогнул. — У тебя нет доказательств. Ты себя накручиваешь. Ты должна думать о малыше...

— О малыше! — закричала я, и мой крик эхом разнёсся по пустой квартире. — А кто подумает обо МНЕ, мама?! Я одна! Совсем одна! Я ношу его ребёнка, а он в это время... Боже, я даже представить не могу, что он делает! Мне противно! Мне страшно! Я не знаю, что мне завтра сказать ему в глаза!

Я снова опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану. Телефон прилип к мокрому от слёз уху.

— Слушай меня, — мама говорила теперь медленно, отчеканивая каждое слово. — Первое: ты выключаешь панику. Сейчас. Для ребёнка это яд. Второе: ты ничего ему не говоришь завтра. Ничего. Ты ведёшь себя как ни в чём не бывало.

— Как ни в чём не бывало?! — захохотала я истерично. — Да я сойду с ума!

— Ты не сойдёшь. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Третье: ты ищешь доказательства. Тихо, хладнокровно. Без истерик. Проверяешь телефон, карты, что угодно. Но только если готова к правде. Потому что, если это правда... — она замолчала, и в тишине я услышала, как она тяжело дышит. — Если это правда, то тебе нужен план. Не эмоции. План.

Её слова, жёсткие и практичные, как удар холодной воды, немного привели меня в чувство. Истерика стала затихать, оставляя после себя леденящую, тошнотворную пустоту.

— Какой план, мама? — прошептала я. — У меня будет ребёнок. Работа тут, на окраине света. Куда я денусь?

— Ко мне. Всегда. Это раз. Алиментами он обеспечит, это два. А третье... — она снова сделала паузу. — Третье — это выбор. Жить в доме, где тебя предали. Или уйти. Да, с ребёнком, да, через боль. Но уйти с достоинством. А не ползать и выпрашивать остатки внимания.

Достоинство. Это слово прозвучало так странно. О каком достоинстве может идти речь, когда ты раздавлена, унижена и разбита?

— Я не могу, — простонала я.

— Можешь. Потому что ты не одна. Ты — мать теперь. И материнство — это не только нежность. Это стальной стержень в позвоночнике. Ты найдешь его. А сейчас — ложись. Попробуй уснуть. Я позвоню тебе утром.

Мы повесили трубку. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой. Не пугающей, а тяжёлой, как свинцовое одеяло. Я осталась сидеть на полу. Слёзы высохли. Осталась только холодная, безотрадная ясность.

Мама права. Истерика ничего не изменит. Только навредит малышу. Мне нужно было доказательство. Не для него. Для себя. Чтобы убить последнюю, подлую надежду, что я всё выдумала, что я сумасшедшая.

Я поднялась, пошла в прихожую. Его китель всё ещё висел на спинке стула. Я подошла, осторожно, как к заряженной ловушке. Потрогала ткань. Она была холодной. Я сунула руку в карман. Пусто. Во внутренний карман... Мои пальцы наткнулись на смятый бумажный квадратик. Я вытащила его. Это была салфетка из какой-то столовой или кафе. На ней было что-то нацарапано шариковой ручкой. Я развернула.

Не номер. А строчка, написанная незнакомым, чётким женским почерком: «Старая водонапорная башня. После 20:00».

Всё. Больше ничего. Ни подписи, ни сердца. Но этой строчки было достаточно. Мир перевернулся окончательно. Это был не служебный адрес. Это было место для свиданий. Тайных.

Я стояла с этой бумажкой в руках, и внутри не было больше ни боли, ни злости. Был вакуум. Абсолютный, звёздный холод. Доказательство у меня в руках было маленьким, невзрачным, но оно перевесило десять лет брака, общие надежды, планы на ребёнка.

Я медленно, очень медленно положила салфетку обратно в карман, расправила складки на кителе. Потом повернулась и пошла в спальню. Я разделась, надела ночную рубашку, легла в нашу широкую, пустую кровать. Положила руку на живот.

— Прости, малыш, — прошептала я в темноту. — Мама сейчас ненадолго сломалась. Но я соберусь. Обещаю. Я соберусь, и мы с тобой справимся. Нас двое. А его... его уже нет.

И я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Ждать. Ждать утра. Ждать его возвращения. И ждать того момента, когда мне хватит сил не для сцен, а для того, чтобы тихо собрать вещи и навсегда уйти из этого дома, который так и не стал домом.