Глава 25. Сергей. Запах греха

Я въехал во двор на рассвете. Небо было свинцовым, предрассветная муть стирала границы между землёй и небом. В салоне всё ещё пахло ею. Той смесью духов, пота и секса, что въелась в одежду, в кожу, в саму обивку сидений. Я открыл окно, впуская ледяной воздух, но запах не выветривался. Он был внутри меня.

Я сидел в машине ещё минут десять, тупо глядя на тёмные окна нашей квартиры. Что я скажу? «Задержался по службе». Старая, истёртая ложь. Но сегодня она казалась не просто ложью, а каким-то кощунством. После того, что было в башне... после её рук, её губ, её стонов... вернуться к роли примерного мужа было невозможно. Я был другим человеком. Грязным, виноватым, но живым. Чудовищно живым.

Я потянулся к пачке сигарет, но вспомнил — бросил в машине после башни. Всё во мне кричало о ней. Не о любви. О физической памяти. О том, как её тело отзывалось на каждое прикосновение, как она кусала мне плечо, заглушая крик, как её ноги сжимали мою спину. Это было не обладание. Это было взаимное разрушение границ. И в этом разрушении была такая освобождающая сила, что сейчас, сидя в холодной машине, я снова чувствовал прилив животного желания. Хотел не её души, не её ума. Хотел её — вот такую, дикую, требовательную, срывающую с меня все маски в темноте заброшенной башни.

Я выдохнул, с силой потёр лицо ладонями, пытаясь стереть с него следы бреда и наслаждения. Пора было идти. Играть роль.

Ключ повернулся в замке с оглушительным грохотом в тишине подъезда. В прихожей горел свет. Неяркий, ночник. Я снял ботинки, повесил куртку. Китель... я посмотрел на него. Он висел на своём месте. В кармане лежала та самая салфетка. Я должен был её выбросить. Но не сделал этого. Как талисман. Как доказательство, что это не сон.

Я прошёл в гостиную. Она сидела в кресле у окна. Не спала. Завернутая в плед, она смотрела не на меня, а в тёмное стекло. Лицо её в отражении лампы было бледным и абсолютно спокойным. Слишком спокойным.

— Ты не спишь, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания и курения.

— Ждала, — ответила она ровно, не оборачиваясь. — Как наряд? Всё в порядке?

— Да, –я прошёл на кухню, налил воды. Руки дрожали. — Возникли кое-какие вопросы с документацией. Пришлось задержаться.

— В части? — её голос донёсся из гостиной.

— Да. В части, — я сделал глоток, но вода казалась безвкусной, как будто все рецепторы были заняты только воспоминанием о её вкусе.

— Странно, — сказала она всё тем же ровным тоном. — Я звонила в часть, около полуночи. Дежурный сказал, что ты ушёл в шесть вечера. После подписания каких-то бумаг.

Лёд тонкой иглой прошёл по позвоночнику. Я замер с кружкой в руке. Она проверяла. Никогда раньше не проверяла.

— Я ... я был не в штабе, а на КПП, — выдавил я, чувствуя, как ложь набухает, становится нелепой и липкой. — Там возникли проблемы с пропускным режимом. Дежурный, наверное, не знал.

— На КПП, — повторила она. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня. Её глаза были сухими, огромными и пустыми. — Сергей. Хватит.

Два слова. Произнесённые без повышения тона. Но в них было столько усталого презрения, что меня будто ударили в солнечное сплетение.

— Что хватит? –попытался я блефовать, отставляя кружку.

— Врать, — сказала она просто. — Просто перестань. Это унизительно. Для нас обоих.

Она встала, сбросила плед. На ней была только ночная рубашка, обрисовывающая уже заметный изгиб живота. Этот вид — её хрупкость, её беременность — ударил меня новой волной стыда. Но рядом со стыдом, омерзительным и жирным, плыло раздражение. Зачем она сейчас? Зачем она со своей правдой, со своим животом, со своей уставшей честностью? Почему не может просто принять ложь, как раньше, и оставить меня в покое с моим новым, грешным миром?

— Я не вру, — упрямо произнёс я, сам не веря в то, что говорю. –У нас там, на КПП...

— ЗАМОЛЧИ! — её крик был внезапным, пронзительным, сорвавшимся с каких-то неведомых глубин. Она сделала шаг ко мне, и в её глазах, наконец, вспыхнул тот самый огонь — не слёз, а ярости. — Я не идиотка! Ты пахнешь, Сергей! Пахнешь чужими духами, потом и ложью! Ты даже не потрудился проветриться! Ты принёс этот запах сюда, в наш дом! В постель, где должен спать отец моего ребёнка!

Она ткнула пальцем в мою грудь. Сил в её руке не было, но я отшатнулся, как от удара.

— Что ты несешь? — зарычал я, чувствуя, как гнев— удобный, спасительный гнев — поднимается мне в глотку. –Ты совсем с катушек съехала? Гормоны твои?

— Не смей! — она задыхалась, её лицо исказилось. — Не смей сваливать на гормоны! Ты был с ней! С этой... Марией! Да? Скажи! Хотя бы раз в жизни будь мужиком и скажи правду!

Её слова повисли в воздухе. Имя, произнесённое вслух, сожгло последние мосты. В комнате стало тихо. Слышно было, как где-то капает вода из крана.

— Да, — хрипло сказал я. Не «был». А просто — «да». Потому что врать дальше было уже некуда. И потому что в каком-то извращённом смысле мне захотелось, чтобы она знала. Чтобы этот гнойник, наконец, вскрылся.

Она замерла. Казалось, она даже перестала дышать. Потом её лицо медленно расплылось, не в плаче, а в какой-то гримасе крайней боли.

— Почему –? прошептала она. — За что? Что я сделала не так?

— Ничего, — быстро, почти отчаянно, выпалил я. — Ты ничего. Это я ... я не могу. Я не справляюсь. Я задыхаюсь здесь!

— Задыхаешься? — она засмеялась, и это был страшный, беззвучный смех. –А я? Я что, дышу полной грудью? Я ношу твоего ребёнка в одиночестве! Я живу с призраком! А ты... ты нашёл, где подышать. В постели у другой. У врачихи. Умно. Очень по-офицерски.

Она говорила теперь тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие.

— Лена, прекрати...

— Нет, ты прекрати! — она снова крикнула, и в её голосе послышались срывающиеся нотки истерики. — Прекрати лгать! Хочешь её? Иди к ней! Уходи! Но не приходи сюда с этим... с этим запахом на себе! Не смей трогать меня! Не смей даже смотреть на меня!

Она схватила со стола первую попавшуюся вещь — журнал— и швырнула в меня. Он пролетел мимо, страницы разлетелись по полу.

— Успокойся! Ты же беременна! — заорал я, теряя последние остатки самообладания. Этот крик о ребёнке был последним, самым подлым приёмом.

— НЕ ПРИКРЫВАЙСЯ ИМ! — завопила она, и слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз, смешиваясь с яростью. — Ты о нём думал, когда ползал по ней? Думал? Он тебе нужен? Этот ребёнок? Скажи!

Я не ответил. Не смог. Потому что в тот момент, в башне, я не думал ни о чём. И это был самый честный ответ.

Мой молчание стало для неё последней каплей. Она обхватила себя за плечи, будто от холода, и вся сгорбилась.

— Вон, — прошептала она, не глядя на меня. — Уходи. Сейчас же. Я не могу тебя видеть.

— Лена...

— ВОН!

Её крик был полон такого окончательного, бесповоротного отчаяния, что спорить было бесполезно. Я повернулся и пошёл к выходу. На пороге обернулся. Она стояла, прижавшись лбом к косяку двери в спальню, её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я вышел, прикрыв за собой дверь. Спустился по лестнице. Сесть в машину не мог — там был её запах. Я просто пошёл, куда глаза глядят, по спящему гарнизону. В груди была разруха. Я разрушил всё. Но сквозь пепел и осколки, упрямо, как сорняк сквозь асфальт, пробивалось одно-единственное, постыдное чувство: облегчение. Правда вышла наружу. И теперь... теперь я мог быть с ней. С Марией. С той, которая хотела меня не мужа и отца, а просто мужчину. Грешного, слабого, но живого. И в этот миг это желание было сильнее любого стыда, любой жалости, любой разрушенной жизни. бросил в машине после башни. Всё во мне кричало о ней. Не о любви. О физической памяти. О том, как её тело отзывалось на каждое прикосновение, как она кусала мне плечо, заглушая крик, как её ноги сжимали мою спину. Это было не обладание. Это было взаимное разрушение границ. И в этом разрушении была такая освобождающая сила, что сейчас, сидя в холодной машине, я снова чувствовал прилив животного желания. Хотел не её души, не её ума. Хотел её — вот такую, дикую, требовательную, срывающую с меня все маски в темноте заброшенной башни.