Глава 26. Мария. Убежище

Глухая ночь за окном. Я сидела на полу у дивана, обхватив колени, и тупо смотрела на узор на стареньком ковре. Внутри была звенящая пустота после нашего… чего? Свидания? Преступления? Актёры разошлись по своим углам, а декорации реальности — эти стены, этот запах одиночного ужина — давили невыносимо.

И тут — резкий, настойчивый стук в дверь. Не звонок. Стук. Тот самый, который бьёт не в древесину, а прямо в солнечное сплетение. Я замерла. Потом медленно поднялась. Сердце колотилось где-то в висках. Я знала. Знала, кто это, ещё до того, как подошла к глазку.

Он стоял на площадке. Без куртки, в одном свитере, воротник расстёгнут. Волосы всклокочены ветром. Лицо — маска крайнего напряжения, бледное, с тёмными впадинами вместо глаз. Он выглядел не как любовник, пришедший на тайное свидание. Он выглядел как дезертир, загнанный в тупик.

Я откинула цепочку, открыла дверь. Мы не поздоровались. Просто стояли и смотрели друг на друга через порог. От него пахло холодной улицей, табаком и… горем. Чужим горем. Моим собственным.

— Она знает, — хрипло выдохнул он. Это были не слова, а звук раны.

Я отступила, давая ему войти. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась с тихим, но гулким щелчком, отрезав его от того мира. Мой мир теперь пах им — этим холодом, этой болью.

Он остановился посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Руки висели плетьми.

— Что случилось? — спросила я тихо, сама не двигаясь с места.

— Скандал. Она… она почуяла. Вычислила. Всё. — Он провёл руками по лицу. — Выгнала.

В его голосе не было сожаления. Была усталая констатация факта, смешанная с диким, животным облегчением. Он был свободен. Свободен от лжи. И совершенно опустошён.

Я подошла к нему. Медленно. Мои пальцы коснулись его щеки. Кожа была ледяной. Он вздрогнул, но не отстранился. Его глаза, наконец, сфокусировались на мне. И в них не было ни любви, ни благодарности. Был голод. Такой же первобытный и отчаянный, как в башне. Голод по подтверждению, что этот выбор — не ошибка. Что он — здесь, у меня — на своём месте.

— Значит, кончено, — сказала я, и это было не вопрос. Моя ладонь скользнула на его шею, под отворот свитера, чувствуя сухожилия, напряжённые до предела.

— Кончено, — эхом повторил он и вдруг схватил меня за запястье. Его хватка была болезненно тугой. — Мария… я…

Я не дала ему договорить. Я притянула его к себе и впилась губами в его губы. Этот поцелуй был не страстным. Он был яростным. Мы целовались, как будто пытались выжечь из друг друга память о только что случившемся кошмаре, о её слезах, о её криках. Его руки запутались в моих волосах, срывая резинку. Мои — рвали на нём свитер, жаждая добраться до кожи, до живого тепла под ним.

Мы не пошли в спальню. Мы рухнули прямо здесь, на тот самый ковёр у дивана. Никакой нежности. Только спешка, почти злоба. Он срывал с меня домашние штаны, я расстёгивала его ремень. Одежда летела в стороны, становясь немыми свидетелями нашего падения.

Когда он оказался на мне, его вес был не просто физическим. Это был вес всего его мира, который рухнул. И я приняла его. Всё. Его отчаяние, его вину, его трусливое облегчение. Я обняла его ногами за спину, впилась ногтями в лопатки, заставив его глубже. Он вошёл в меня с резким, почти болезненным толчком, и я встретила его движение встречным, таким же жёстким. Это не было соединением. Это было противоядием. Горьким, жгучим, но единственным.

Он не закрывал глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде была какая-то безумная концентрация, как будто он пытался запечатлеть каждую мою черту, каждую морщинку на лице, чтобы вытеснить ею другой образ. Я позволила. Я сама изучала его — искажённое наслаждением и болью лицо, сведённые челюсти, капли пота на висках. Он был здесь. Со мной. И больше ни с кем.

Мы не издавали звуков, кроме прерывистого дыхания и приглушённых стонов, которые вырывались сами собой. Казалось, любой звук нарушит хрупкую иллюзию этого убежища, которое мы создали своими телами на полу моей квартиры. Мы двигались в каком-то нечеловеческом, отчаянном ритме, пытаясь не достичь пика, а отсрочить момент, когда придётся остановиться. Остановиться и осознать, что за стенами этой комнаты — разрушенные жизни.

Но тело взяло своё. Его оргазм настиг его не взрывом, а долгой, мучительной судорогой. Он замер во мне, прижав лоб к моему плечу, и всё его тело содрогалось в беззвучном рыдании. Я держала его, гладила по влажной от пота спине, чувствуя, как в моём собственном теле нарастает и потом медленно спадает волна. Не было экстаза. Было опустошение. Глубокое, всепоглощающее, почти священное опустошение.

Он лежал на мне, не двигаясь, тяжело дыша. Я не торопила его. Смотрела в потолок, чувствуя под собой жёсткий ворс ковра и его тепло. Потом он медленно приподнялся, опёрся на локти. Его лицо было близко. Опустошённое, но спокойное. Как после шторма.

— Прости, — прошептал он.

— За что? — так же тихо спросила я. — За то, что пришёл? Или за то, что было до этого?

— За всё, — сказал он и опустил голову, целуя меня в основание шеи. Долгий, усталый поцелуй. — Я разрушил всё.

— Ты был разрушен задолго до меня, — ответила я, проводя рукой по его коротко остриженным волосам. — Я просто… стала местом, где обрушились стены.

Он поднялся, сел рядом, прислонившись спиной к дивану. Я осталась лежать, смотря на его профиль. Он был здесь. В моём доме. После скандала с женой. Это был момент триумфа «другой женщины». Но триумфа не было. Была только тяжёлая, липкая реальность. Он был моим теперь. Или, скорее, я стала его — соучастницей, сообщницей, единственным пристанищем после кораблекрушения.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Остаться здесь. Ненадолго. Можно?

— Можно, — сказала я. Потом добавила, глядя в потолок: — Но это не решит ничего. Ты знаешь?

— Знаю, — он повернул голову, и наши взгляды встретились. В его глазах была та же пугающая ясность, что и у меня. — Но сегодня… сегодня мне некуда больше идти.

Он лёг обратно рядом, на бок, притянул меня к себе. Мы лежали на полу, насквозь голые, среди разбросанной одежды, как два выброшенных на берег после кораблекрушения. Его рука лежала у меня на животе, тепло и тяжело. За окном светало. Серый свет пробивался сквозь шторы, делая нашу близость жуткой, неприкрытой, реальной.

Страсть была сгоревшим топливом. Осталось только это — сырое, необработанное существование вдвоём в руинах. И его дыхание у моего уха. И его рука на моей коже. И понимание, что теперь нас связывает не просто желание, а общая вина. И общее бегство. Это было ужасно. И в этом ужасе была единственная доступная нам правда.