Глава 30. Елена. Визит "союзницы"

Суббота. Я пыталась наверстать сон, но безуспешно. Ребёнок стал активнее, его толчки были теперь не просто щекоткой, а вполне ощутимыми пинками, напоминающими о своём присутствии. О его присутствии. Я лежала, положив руку на живот, и слушала тишину. Она была уже не пугающей, а просто… пустой. Как чистая комната после переезда.

Внезапный, резкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Не звонок домофона, а именно в дверь. Настойчивый, властный. Сердце ёкнуло: «Сергей?». Но нет, у него ключ. И вряд ли он стал бы звонить.

Я накинула халат, подошла к двери, заглянула в глазок. И похолодела.

На площадке стояла Валентина Петровна. Моя свекровь. В своём неизменном тёмно-синем пальто, с сумкой-тележкой, из которой торчал край батона. Лицо — знакомое до боли, с жёстко поджатыми губами и глазами, в которых уже читалось предстоящее сражение.

Я машинально откинула цепочку, открыла дверь.

— Мама… Валентина Петровна, — поправилась я. — Вы как…

— Что значит «как»? — она переступила порог, не глядя на меня, окидывая взглядом прихожую. — Приехала. Разве теперь к сыну в гости нужно специальное приглашение? Или уже нельзя?

— Нет, конечно… я просто не знала, — пробормотала я, чувствуя, как возвращается то самое скованное состояние, в котором я пребывала рядом с ней все десять лет. — Сергея нет.

— Знаю, что нет, — она сняла пальто, повесила его на вешалку с такой же безапелляционностью, с какой делала всё. — От него и узнала. Что у вас тут творится. Поэтому и приехала.

Она прошла на кухню, поставила на стол сумку, начала выгружать привычные гостинцы: домашние соленья, пирог, банки с вареньем. Ритуал, который раньше казался заботой, а теперь выглядел как оккупация.

— Садись, не стой столбом, — бросила она, наливая воду в чайник. — Ты-то как? Живот уже видно.

— Да, — коротко ответила я, опускаясь на стул. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

— И что это за истории мне Серёжа по телефону рассказывает? — она села напротив, уставившись на меня своим пронзительным, не терпящим возражений взглядом. — Что ты его выгнала? Вон из дома? И он у какой-то… там, живёт?

Её тон был ровным, но каждое слово било точно в цель. Она уже всё решила. Она приехала не разбираться. Приехала защищать сына. Как всегда.

— Я его не выгоняла, Валентина Петровна. Он сам ушёл. После того как я узнала, что у него есть другая женщина.

— Узнала! — фыркнула она. — А может, это ты ему жизнь такую устроила, что ему пришлось искать понимания на стороне? Он же мне всё рассказал! Что ты холодная стала, только о ребёнке и думаешь, его не замечаешь! Мужик он, живой! Ему внимание нужно!

Я сидела, онемев. Его версия событий, оказывается, уже доложена и принята на веру. Я — холодная истеричка, поглощённая беременностью. Он — бедный, муж, вынужденный искать утешения.

— Валентина Петровна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он мне сам признался. Он её… любит. Или думает, что любит. Он с ней живёт.

— Временная слабость! — отрезала свекровь. — Под влиянием стресса! Ты же знаешь, какая у него работа! А ты вместо того, чтобы поддержать — сцены устраиваешь! Выгоняешь! А он, дурак, с горя и поддался на уловки этой… этой врачихи! Она, я слышала, старая дева, мужиков к себе ловит!

Я слушала этот поток и чувствовала, как во мне поднимается знакомая, давно подавляемая ярость. Ярость на эту слепую, фанатичную защиту. На то, что моя боль, моё предательство для неё — просто «сцены».

— Вы не понимаете, — тихо сказала я. — Он предал меня. Предал нашего ребёнка. Он не пришёл ночевать. Он даже не позвонил. Он был с ней.

— Ну и что? — свекровь развела руками. — Испугался твоей истерики! Ты думаешь, легко мужику, когда жена животом на него давит? Он же обеспечивает вас! Квартиру новую получили! А ты вместо благодарности…

— Я НИЧЕМУ НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ БЛАГОДАРНА! — крикнула я, вскакивая. Слёзы брызнули из глаз, но я не могла остановиться. — Он должен был быть мужем! Отцом! А он сбежал при первой же трудности! К другой! Какой ещё благодарности? За что? За то, что я здесь одна, с его ребёнком под сердцем, а он… он воняет чужими духами, когда приходит домой!

Валентина Петровна тоже встала. Её лицо покраснело.

— Как ты разговариваешь! Я тебе мать!

— Вы мне НЕ МАТЬ! — выпалила я. — Вы — мать ему! И видите только его! А меня и вашего будущего внука — нет! Для вас я всегда была недостаточно хороша! Слишком тихая, слишком самостоятельная, слишком… не ваша! Ну так вот! Теперь я и правда не ваша! И ребёнок мой — тоже!

Мы стояли посреди кухни, две разъярённые женщины, разделённые пропастью взаимного непонимания и десятилетней тихой войны. Моё дыхание сбилось, живот напрягся, ребёнок зашевелился тревожно.

— Успокойся, — холодно сказала свекровь, садясь обратно. — Ты же в положении. Навредишь ребёнку. — Это «навредишь ребёнку» было её последним, самым сильным оружием. И оно сработало. Я схватилась за столешницу, стараясь унять дрожь.

— Уходите, — прошептала я. — Пожалуйста, уходите.

— Я никуда не уйду, пока вы с Серёжей не помиритесь, — заявила она, складывая руки на столе. — Я поговорю с ним. Объясню, что он дурак. Но и ты, Лена, должна понять: мужчины — они как дети. Им нужно прощение. Ты же мать скоро будешь, поймёшь.

Её уверенность была железобетонной. В её картине мира не было места разводу, серьёзному предательству. Была «ссора», которую нужно замять. «Мужская слабость», которую нужно простить. И я — упрямая невестка, которая устраивает драму на пустом месте.

Я поняла, что говорить бесполезно. Всё, что я скажу, будет перевёрнуто, искажено, поставлено мне же в вину. В её мире её сын не мог быть плохим. Значит, плохая — я.

— Я не буду с ним мириться, — сказала я тихо, но очень чётко. — Он изменил. Он выбрал другую. Наша семья кончена. И вам придётся с этим смириться. Как и мне.

Она смотрела на меня, и в её глазах впервые мелькнуло нечто, кроме гнева. Непонимание. И страх. Страх потерять контроль. Потерять сына (хоть и косвенно) и внука. Но она быстро взяла себя в руки.

— Ты сгоряча говоришь. Я поживу тут пару дней. Помою, приберу, приготовлю. А ты остынешь, подумаешь. Для ребёнка же надо.

И она, не дожидаясь ответа, поднялась и пошла в гостиную — осматривать «вверенную территорию». Я осталась стоять на кухне, прижав ладони к лицу. Она не уйдёт. Она будет давить, уговаривать, манипулировать заботой. Она будет звонить Сергею, строить из себя миротворца. Она попытается влезть в мою жизнь и всё расставить по своим, «правильным» местам.

Но я не та Лена, что была месяц назад. Я не та, что терпела, молчала, старалась быть удобной. Я прошла через боль, которая выжгла во мне всё, кроме одного — инстинкта самосохранения. И материнского инстинкта.

Я опустила руки, глубоко вдохнула. Хорошо. Пусть живёт. Пусть пытается. Но правила игры изменились. Это теперь мой дом. Моя территория. И моё решение — окончательное. И если она, или он, или кто угодно попытается это решение оспорить… что ж. Значит, мне придётся стать ещё жёстче. Ради этого маленького, пинающегося под сердцем существа, которое уже стало моим главным и единственным союзником.