Глава 32. Елена. Последний штрих

Слова закончились ещё в учительской. Теперь, сидя одна в пустой квартире (свекровь ушла в магазин с боевым заданием «накормить невестку»), я перебирала в памяти каждую секунду той встречи. Не для того, чтобы страдать. Для того чтобы понять.

Я ожидала многого от этой женщины. Ожидала высокомерия победительницы. Ожидала жалких оправданий. Ожидала даже сочувствия — самого унизительного варианта. Но Мария была… пустой. Нет, не пустой. Исчерпанной. В её глазах, когда я спросила, удобно ли ей, промелькнула не злоба, а усталое раздражение. Как будто я напомнила ей о невымытой посуде или о другом бытовом неудобстве. В этом и был весь ужас. Для неё Сергей уже стал частью быта. Со всеми его грязными носками и вечными проблемами.

Когда я сказала, что она не выглядит счастливой, она не стала спорить. Она даже как будто облегчённо вздохнула. Значит, и она это видит. Значит, розовые очки треснули уже и у неё. И что же она видит в их «любви»? Ночные стоны в её постели и утренние разговоры о подполковнике Крутове? Восторг от совместной жизни в её маленькой квартирке, где пахнет лекарствами и одиночеством, которое теперь стало общим?

Её вопрос: «А вы его любите?» — прозвучал не как вызов, а как отчаянная попытка найти хоть какой-то смысл в этом всём. Она хотела услышать, что да, я люблю его безумно, что он — великая потеря, что наша история была шекспировской трагедией. Чтобы оправдать свой поступок масштабом чувств. А я не смогла дать ей этого. Я сказала правду: люблю того, кто внутри меня. А его… его я уже оплакала. Не как мужа, а как иллюзию мужа, которую я носила в голове десять лет.

И её лицо, когда я сказала «спасибо». В нём не было торжества. Было понимание той чудовищной иронии. Я благодарила её за то, что она сняла с меня груз тщетных ожиданий. Стала катализатором конца, который и так был неизбежен.

Самый точный её удар — про «груз». Она не поняла, насколько точно попала. Сергей действительно всегда всё воспринимал как обузу. Карьерный рост — чтобы соответствовать ожиданиям. Брак — следующий пункт в списке жизненных достижений. Ребёнок — логичное продолжение, о котором «надо подумать». И когда груз становился слишком тяжёлым, он не пытался его перераспределить или стать сильнее. Он искал, куда бы его сбросить. Сначала сбросил эмоции — в молчание. Потом ответственность — в работу. А потом и вовсе сбросил нас — меня и ребёнка — в сторону, как ненужный багаж, и побежал налегке. К Марии. Которая, кажется, только начала осознавать, что на неё теперь взвалено всё то же самое, плюс его чувство вины передо мной. И плюс я сама, как призрак, который будет стоять между ними в каждой ссоре, в каждом его взгляде в пустоту.

Она права насчёт его матери. Валентина Петровна уже звонила ему, я слышала обрывки разговора из её комнаты: «Одумайся!», «Лена же тебя ждёт!», «Эта вертихвостка тебя сгубит!». Скоро она поймёт, что я — безнадёжна, и переключится на новую цель. Пойдёт «спасать сына» уже от Марии. И представлю я, как та, с её прямотой и усталой независимостью, будет реагировать на эту лавину «заботы».

Я встала, подошла к окну. На душе было странно спокойно. Не пусто. А именно спокойно. Как после долгой болезни, когда температура спала, и остаётся только слабость и ясность. Эта встреча поставила последнюю точку. Не в моих чувствах — они уже перегорели. А в понимании ситуации.

Они — два потерявшихся человека, совершивших подряд несколько глупых, эгоистичных и трусливых поступков. И теперь им предстоит либо утонуть вместе, либо мучительно и больно расстаться, оставив друг в друге шрамы похуже моих.

А мне… мне предстоит рожать. Оформлять развод. Строить новую жизнь здесь, в этом чужом городе, или уезжать к маме. Бороться за алименты. Становиться матерью-одиночкой со всеми ярлыками и взглядами. Это будет тяжело. Страшно. Но это будет ЧЕСТНО. И это будет МОЁ. Не его. Не их. Моё.

Дверь открылась — вернулась свекровь с пакетами.

— Накормлю тебя, доченька, оклемаешься, — заявила она, не снимая пальто. — Серёжа звонил. Говорит, зайдёт вечером. Поговорить. Ты уж будь умницей, не заводись. Мужчина он, погорячился…

Я повернулась к ней. Солнце из окна било мне в спину, и, наверное, я казалась ей всего лишь силуэтом.

— Валентина Петровна, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый слог был отчеканен. — Вы можете накормить меня. Можете жить здесь, сколько хотите. Но «оклематься» в смысле вернуть всё как было — я не буду. И «поговорить» с Сергеем я, конечно, поговорю. Но не о примирении. О разводе. И о том, как он будет обеспечивать своего ребёнка. Это — не предмет для дискуссии. Это — факт.

Она замерла с пакетом в руках, её лицо выразило целую гамму чувств: недоверие, гнев, растерянность.

— Ты с ума сошла! Из-за какой-то…

— Из-за уважения к себе, — перебила я. — Которого у меня не было, пока я с ним. А теперь — есть. И пожалуйста, не называйте Марию «вертихвосткой» или как-то ещё. Она… просто следующая. На очереди. Как была я.

Я прошла мимо неё в свою комнату и закрыла дверь. Не для слёз. Для того чтобы составить список. Список дел на новую жизнь. Первый пункт: найти юриста. Второй: поговорить с директором школы о декрете. Третий…

За дверью стояла тишина. Потом послышались шаркающие шаги и звук включающейся кухонной вытяжки. Она решила действовать проверенным методом: накормить проблему. Пусть. У неё свои методы. У меня — свои.

Я положила руку на живот. Малыш толкнулся, будто в знак согласия.

— Всё будет хорошо, — прошептала я ему. — Может, не легко. Но честно. И мы справимся. Вдвоём.

И впервые за многие месяцы я почувствовала не страх перед будущим, а что-то вроде азарта. Азарта человека, который, наконец, увидел берег после долгого дрейфа в тумане. И пусть до этого берега ещё плыть и плыть — он был реален. Мой. И на нём не было ни его, ни её. Только мы с тобой, малыш. И этого было достаточно.