Глава 52. Елена. Критическая точка

Тридцать девятая неделя. Я перестала быть планетой. Я стала космической станцией на финальном отсчёте перед запуском. Каждый вдох давался с трудом, каждый шаг был подвигом. Ребёнок опустился вниз, давя на мочевой пузырь и тазовые кости с такой силой, что я порой замирала на полдороге от дивана к туалету, стараясь перевести дух. Аня, уже почти отчаявшись от моей медлительности, ходила за мной по пятам, как преданный, но нервный щенок.

— Елена, давай я помогу! Сядь! Не ходи!

— Аня, если я сяду, я уже не встану. Мне нужно двигаться, — говорила я сквозь зубы, делая очередной круг по квартире. Врач сказала: «Ходить, чтобы стимулировать». Стимуляция ощущалась как желание кого-нибудь убить. Желательно — того, кто придумал человеческую беременность.

Но помимо физического дискомфорта, во мне зрело что-то другое. Предчувствие. Острое, почти звериное. Как будто весь мир затаил дыхание в ожидании. И это ожидание было не только связано с родами. Что-то витало в воздухе моего маленького гарнизона. Лёгкое напряжение, как перед грозой.

Оно материализовалось в пятницу утром, когда я, пыхтя, пыталась натянуть носки (последняя попытка сохранить хотя бы видимость достоинства). В дверь позвонили. Не Аня — она была в школе. Я доползла до двери, взглянула в глазок. За дверью стоял Сергей.

Не тот потерянный, виноватый Сергей, которого я видела последний раз. Передо мной был подтянутый, в новенькой форме полковника (да, он уже получил звание) мужчина с холодным, непроницаемым лицом. Но в его глазах, когда я открыла дверь, мелькнуло что-то вроде шока. Он увидел меня во всей моей девятимесячной, расплывшейся, некрасивой красе.

— Елена, — сказал он, голосом без интонации. — Можно на минутку?

— Входи, — буркнула я, отходя в сторону и давая ему пройти. Мне было всё равно. Мне было не до церемоний.

Он прошёл в гостиную, огляделся. Квартира изменилась: детская кроватка в углу, стопка пелёнок на стуле, мои вязаные пинетки на журнальном столике. Он увидел это всё и отвернулся, как от чего-то неприличного.

— Я не буду долго. Мне нужно кое-что тебе сказать. Важное.

Я тяжело опустилась в кресло, положив руки на живот.

— Говори.

— Я уезжаю. Надолго. Возможно, навсегда. — Он стоял посреди комнаты, не решаясь сесть. — Меня переводят. В другой округ. На повышение. Начальником управления тыла.

В его голосе не было ни радости, ни гордости. Была плоская констатация факта.

— Поздравляю, — сказала я безразлично. — Когда?

— Через неделю. Но я уеду раньше. Завтра. — Он помолчал. — Алименты… они будут перечисляться. Автоматически. На счёт, который ты указала.

— Хорошо.

— И ещё… — он сделал шаг вперёд, и вдруг его маска дала трещину. В глазах мелькнула паника, настоящая, детская. — Елена, ты должна быть осторожна. Здесь… здесь что-то назревает.

Меня это зацепило. Не его забота, а само слово — «назревает».

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу говорить подробно. Но… связанное с проверками. С делами, которые я вёл. С людьми, которых я… — он запнулся. — Которых я задел. Ты понимаешь? Полковник Семёнова… она моя покровительница. Но у неё есть враги. И теперь, когда я уезжаю, они могут попытаться нанести удар. Через тех, кто со мной связан.

Он смотрел на меня, и я впервые за много месяцев увидела в нём не предателя, не карьериста, а загнанного в угол солдата, который пытается предупредить о мине на пути отступающих.

— Ты думаешь, они пойдут на меня? — спросила я спокойно.

— Не знаю. Но ты… ты теперь известна. Этот твой эфир, эти твои… встречи. Ты стала заметной. И ты связана со мной. Бывшей связью. Этого может быть достаточно для каких-то… намёков. Инсинуаций. Чтобы испортить ей репутацию через тебя. Будь осторожна с новыми знакомствами. С вопросами.

Он говорил сбивчиво, но суть была ясна. Его карьерный взлёт, покровительство Семёновой, его собственная жёсткость при наведении порядка — всё это создало вокруг него поле напряжения. И теперь, когда он уезжал, это поле могло разрядиться в кого угодно рядом. В том числе — в меня.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы очистить совесть перед отъездом?

Он сжал кулаки.

— Чтобы ты… чтобы с тобой и с… с ним всё было в порядке. — Он кивнул на мой живот. — Я больше не имею права тебя защищать. Но я могу предупредить.

— Спасибо, — сказала я сухо. Искренней благодарности не было. Было понимание: он не враг в этот момент. Он — источник информации об угрозе. И эту информацию нужно принять к сведению.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел что-то добавить, но не нашёл слов. Потом кивнул и направился к выходу. У двери обернулся.

— Удачи тебе, Елена. И… здоровья.

— И тебе, Сергей. На новом месте.

Дверь закрылась. Я сидела, прислушиваясь к стуку его шагов на лестнице. Предупреждение было сделано. «Назревает». Я вздохнула и попыталась встать. В этот момент внутри всё перевернулось.

Не просто толчок. Острая, режущая боль внизу живота, волной, а потом — тёплый поток по ногам. Воды. Чёрт. Сейчас? Прямо сейчас?

Паники не было. Был чёткий, холодный расчёт. Я добралась до телефона на столе. Первым набрала номер Ани. Она ответила сразу.

— Аня, слушай внимательно. У меня отошли воды. Ты сейчас спокойно, без беготни, забирай из школы свою сумку и езжай прямо в роддом. Я вызову скорую. Встретимся там. Всё поняла?

— Поняла, — её голос дрогнул, но прозвучал твёрдо. — Я еду.

Потом я набрала «скорую». Голос диспетчера был спокойным, деловым. Адрес, срок, отошли воды, схваток пока нет. «Ждите, машина через десять минут».

Потом я набрала Андрея. Он ответил на первом гудке.

— Елена? Что случилось?

— Начинается. Воды отошли. Скорая уже едет. Я в роддом.

— Я еду. Сейчас. Держись.

Я положила трубку. Схваток ещё не было. Была только мокрая одежда и осознание: всё. Началось. Критическая точка пройдена. Обратного пути нет.

Я медленно, бережно собрала заранее приготовленную сумку. Проверила документы. Оделась во что-то просторное. И села ждать на краешек дивана, положив руки на живот. «Ну что, сынок, — прошептала я. — Поехали. В большой мир. Там, говорят, интересно».

Боль пришла минут через двадцать. Не адская, но неоспоримая. Как железный обруч, который медленно сжимается вокруг низа живота, держит несколько секунд и отпускает. Я замерла, дыша, как учили. «Квадрат». Вдох на четыре счёта через нос, задержка, выдох через рот. Между схватками я смотрела в окно на серое небо и думала о словах Сергея. «Назревает». Что ж, пусть назревает. У меня сейчас своя, куда более важная операция. Остальное подождёт.

Скорая приехала быстро. Двое фельдшеров, женщина и мужчина, уложили меня на носилки с профессиональной, почти нежной аккуратностью.

— Первые роды? — спросила женщина в дороге.

— Первые.

— Держитесь, всё будет хорошо. Дышите, как учили.

В приёмном покое роддома меня встретила знакомая акушерка, немолодая, с руками, сильными и уверенными.

— А, Орлова! Ну, показывай, на что способна. — Она быстро осмотрела меня. — Раскрытие два пальца. Молодец. Поедем в предродовую.

Предродовая палата была маленькой, белой, с огромным окном. Меня переодели, подключили к КТГ. На животе закрепили датчики, и вдруг в тишине раздалось громкое, частое, как пулемётная очередь, биение маленького сердца. Ту-тук, ту-тук, ту-тук. Моё собственное сердце сжалось от такого нахлынувшего чувства, что я едва не задохнулась. Он там. Он жив. И он спешит.

Схватки участились. Боль становилась всё плотнее, всё неумолимее. Я дышала, стискивая зубы, упираясь ногами в поручни кровати. В какой-то момент в палату заглянула Аня. Бледная, с огромными глазами.

— Всё хорошо, — успела сказать я ей перед очередной волной. — Всё идёт по плану.

— Я буду ждать здесь, в коридоре, — прошептала она и скрылась.

Потом пришёл Андрей. Не как врач. Как друг. Он подошёл, взял меня за руку.

— Как ты?

— Как… как будто меня переезжает танк. По частям, — прошипела я.

— Дыши, Елена. Концентрируйся на выдохе. Выдыхай боль. — Его голос был спокойным, гипнотическим. — Ты сильная. Ты справишься. Ты уже справляешься.

Он просидел со мной, наверное, час. Молча держал за руку во время схваток, напоминал о дыхании. Его присутствие было не романтическим жестом. Это была та же самая поддержка, которую он оказывал как врач — профессиональная, безэмоциональная, но от этого не менее ценная. Он был моим «парашютом» в этот момент, просто тем, кто рядом.

Потом его сменила акушерка. Раскрытие шло медленно. Боль стала такой, что мир сузился до точки между схватками. Я уже не думала ни о Сергее, ни о Семёновой, ни об интригах. Я думала только о том, чтобы пережить следующую волну. И следующую. Это была чистая, животная работа тела.

— Так, всё, поехали в родильный зал, — сказала акушерка. — Полное раскрытие. Пора тужиться.

Родзал. Ослепительный свет. Холод металла. Крики акушерки: «Тужься! Давай! Сильнее!». Моё тело разрывалось на части, мир погас в белом тумане боли и нечеловеческого усилия. Я кричала. Не от боли, а от ярости, от отчаяния, от дикой, первобытной силы, которая рвалась из меня наружу.

И вдруг — тишина. Острая, режущая тишина. А потом — хлюпающий звук. И через секунду — крик. Не крик. Рёв. Громкий, недовольный, жизнеутверждающий рёв.

— Мальчик! — крикнула акушерка. — Три тысячи восемьсот, пятьдесят два сантиметра! Здоровяк!

Мне на живот положили что-то тёплое, мокрое, фиолетовое и невероятно громкое. Я опустила голову, не веря глазам. Крохотное, сморщенное личико, широко открытый рот, из которого вырывался этот первобытный звук жизни. Мой сын. Мой «дядя Серёжа». Он был здесь.

Слёз не было. Было состояние шока, пустоты и одновременно — переполненности чем-то таким огромным, что не помещалось внутри. Мне перерезали пуповину, унесли его обтирать, взвешивать. Я лежала, глядя в потолок, и слушала его плач. Это был самый прекрасный звук на свете.

Потом его принесли обратно, завёрнутого в пелёнку, и положили мне на грудь. Он сразу замолк, уткнувшись крохотным личиком в мою кожу. Его сердце билось часто-часто, его дыхание было поверхностным и тёплым. Я обняла его, этот маленький, тёплый комочек, и закрыла глаза.

Критическая точка была пройдена. Не только в родах. В жизни. Теперь я была не просто Елена. Я была матерью. И этот маленький, громкий человечек стал новым, абсолютным центром моей вселенной. Всё остальное — интриги, угрозы, прошлые обиды — отступило на самый дальний план. Потому что здесь, на моей груди, спал мой главный проект. Моя самая важная миссия. И для неё, и для него, я была готова на всё. Даже на то, чтобы стать сильнее, чем когда-либо прежде.