Глава пятая, в которой Тая провожает деда

Кошкин после чьего-то телефонного звонка срочно умчался на службу. Его можно понять — он глава императорской службы безопасности, здесь и сейчас он отвечает за жизнь императрицы Александры. У него всего одна ночь, чтобы вместо Зимовского проверить готовность города к приезду императрицы. Не вовремя Зимовский испугался смерти и провел ритуал. Впрочем, Тая уже поняла — он крайне самоуверен, это его и подвело: он верил, что выдержит боль от приживления нити и утром спокойно выйдет на службу.

Метелица меланхолично мыл посуду. Тая помогла ему навести порядок на кухне и в холле после Кошкина и, убрав швабру в кладовку, призналась:

— Все, я спать…

Она устала. Ноги подгибались от слабости, руки подрагивали — чтобы Гордей этого не заметил, она их убрала за спину.

— Угум, — выдал Гордей. — Твои вещи уже наверху, постельное на кровати свежее, полотенце и прочее новое.

Тая уже на лестнице услышала его крик:

— И мыло чистое!

Она не удержалась и добавила в рифму:

— И не шерстистое!

Гордей выглянул из кухни:

— Тая, а давай я тебя больше енотиком звать не буду, а ты прекратишь мне мыло вспоминать?

Тая вернулась на первый этаж:

— Давай! И енотиком, и скунсиком, и Снегурочкой, и ласочкой, и всем-всем-всем, а то я себя любимой женой сразу всех от Зимовского до Кота и тебя чувствую. А ведь мы просто друзья, за исключением Зимовского.

Гордей в очередной раз потер подбородок:

— Договорились. Иди, я приду через полчаса.

Тая кивнула — ей этого хватит, чтобы привести себя в порядок и лечь спать. Правда, заснуть на новой, более широкой кровати она не смогла — слишком много мыслей. Тая покрутилась в поисках удобной позы для сна на похрустывающем от крахмала белье, пахнувшим чем-то, что производители считают ароматом свежести, и замерла на спине, как солдатик, почти по стойке смирно — так Гордею будет проще работать с её воспоминаниями. Она уперлась взглядом в потолок. Булькал разогретым маслом обогреватель. Гордей его купил специально для Таи, чтобы она не мерзла — незаметная, но такая нужная забота. Шумел за окном лес, а Тая так и не поняла, друг он ей или враг. Ей бы с людьми разобраться — всю жизнь бегала от интриг, но они все равно настигли её.

Тая потерла лоб. Она не понимала, что вокруг неё происходит.

С одной стороны Зимовский, который недолюбливает Сумарокова и подозревает его в нехороших поступках. И он же боится близкой смерти. Хотя сейчас ритуал с веретеном неважен, наверное. Это разные интриги. И он же заперт в Змеегорске. Хотя это может быть ложь.

С другой стороны Сумароков, который, возможно, считает, что Зимовский его подсидел. Сумароков, который всеми силами пытается удержаться в кресле главы отдела опричных земель Тайного приказа. И еще Даша, которая пыталась сосватать Таю за Зимовского.

С третьей стороны Метелица — он человек Кошкина, но, как и Сумароков, служит в Тайном приказе, только в отделе сыска, и честно предупреждает, что доверять никому нельзя. И он же что-то скрывает о поле, городовых и их показаниях. Поле сожрало Вязева, но остальных-то городовых Тая приказала не трогать, а Зимовский орал срочно уезжать. Поле… Сожрало не только Вязева? Тая даже вздрогнула, выплывая из дремы, в которой рассуждала. Метелица умолчал о наличии других жертв от Таиных рук? И Зимовский, зная об этом, пытался предупредить Таю? Метелица больше всего уважает закон. За Таей придут и посадят в камеру между Зимовским и Орловым? Она замотала головой — нет, Гордей Коту её не выдал! Но и ей не сказал. Пора делать ноги? Сразу после похорон, наверное. Похороны — то, что её держит тут. И Орлов же… Он тоже её держит.

Ладно, посмотрим. Убежать никогда не поздно, вместе с четой Орловых. Рвать когти в Китайскую империю — почему бы и нет. Там тоже люди живут. Главное, захватить из дома дедовы монографии — будет что изучать на досуге.

И надо подумать о вире. Если по Таиной вине погибли люди… Только не это. Она не хотела такого.

С четвертой стороны, нельзя забывать о Разумовских, которые объявили охоту на Зимовского. Они же не знают, что он с печатью нечисти. Для всех он перспективный жених — богат, знатен, умен, обласкан властью и прочая. Золота у Зимовских немерено. Тая вспомнила, как загажена оказалась речка Змеевка — на ней добывают золото. Зимовский — полоз. Он притащил за собой в Змеегорск золотоносные жилы. Может, они его тут держат? Как говорит Гордей — вариант. Противно, что в схватке Тая-невесты Зимовского её сожрут и не подавятся. Правда, мало кто знает, что Тая все же маг — она даже Даше солгала, что у неё нет способностей. Гордей и Кот её не сдадут. Чума, она проболталась Нике!

С пятой… Или шестой? Тая сбилась… Короче с какой-то еще стороны — Кошкин. И вот тут все совсем непредсказуемо. Он императорской крови, но у него своя голова на плечах и свое видение будущего. Забавно, что из всех возможных мужчин вокруг нее, если бы она всерьез рассматривала замужество, только Кошкину она не испортит репутацию — когда ты бастард, портить уже нечего. Хотя некоторые всерьез его считают возможным цесаревичем — у императора Алексея II пока наследников нет, лишь две дочери. Императрица опять в тягости. Только кого она ждет — государственная тайна. И Павел… Он свой. Но Гордей ему не сказал ни про поле, ни про феромоны.

Семейство Зимовских-Подгорных — они выступают на стороне Зимовского или отдельно? Матушка с разумом змеи — это страшно.

И чьим словам можно верить, а чьим нельзя? Даша говорит одно, Ника другое. Зимовский орет об отъезде, Гордей просит довериться. Кот… Змейки… Ощущение, что все лгут и все играют во что-то свое, а Тая оказалась удобной пешкой, которую вот-вот сожрут. Она словно муха запуталась в паутине и никак не может выбраться. Хоть бы кто-нибудь честно сказал, что ждет от Таи.

Раздался тихий шум шагов, отвлекая от мыслей — Гордей воспитанно замер у лестницы:

— Тая? Ты не спишь? Мне прийти позже?

Она потерла лоб — смысла оттягивать сеанс взлома воспоминаний никакого:

— Иди уже… У меня мозги кипят, если честно — я сама не засну.

— Как скажешь.

Кровать в темноте прогнулась под его тяжелым телом, и горячая рука легла на Таин лоб, погружая в беспокойный сон.

Она снова гимназистка. В её руке тяжелый портфель — уроки закончились. Классные дамы озабоченными взглядами провожают со двора учениц — за воротами гимназии уже ходят с умным видом юноши-гимназисты. Не запрещено, двадцать первый век уже на дворе во всю. Эпоха нянек-мамок-гувернанток закончилась, редко за кем из девочек приезжают слуги. Кто-то весело смеется, Ника тащит Таю за руку прочь, скачут солнечные зайчики в золотой листве. И чего Гордея понесло так глубоко? И не выпнуть из воспоминаний. Права такого у Таи нет. Откуда-то доносится голос Даши: «А это наш грибочек! Подосиновик или иногда бледная поганка Подосинова Тая, иногда можно мухомором звать — только если вы друзья!» Незнакомый на тот момент Тае лопоухий парень в гимназической форме уточняет: «Серьезно?»

Кафе-мороженое. Беззаботный смех. За окном кружится первый снег — он в этом году пришел рано, в десятых числах сентября. Всех угощает Зимовский. Так не принято, но ему плевать. Тая ковыряется ложечкой в мороженом, украшенном шоколадом в виде грибочков — обхохотаться от чьего-то юмора! Кто-то ходит за спиной, шепчется и ругается: «Так нельзя!» Чья-то рука осторожно прикасается к её волосам, Тая резко разворачивается и шипит от боли: Зимовский ошарашенно смотрит на косу в его ладони, а рядом заходится смехом Игнатьев, местная мечта всех барышень и хулиган в одном флаконе. Змейки тоже смеются. Тая обиженно молчит. Молчит и Зимовский. Тогда в пятнадцать он ей казался высокомерным типом.

День рождения Зимовского. Он снова и снова дергает её за косу, как шкодливый мальчишка, и Тая не выдерживает… Гордей где-то далеко смеется и внезапно делится своими воспоминаниями: незнакомая Тае серьезная девочка с русой, как золото, косой, проходит мимо, и подойти страшно, и хочется, и лишь дергаешь за косу и мчишься дальше, боясь, что опознают. Тая успевает уловить боль Гордея — та девочка погибла в ночной атаке, городок их был почти на границе.

Поздний вечер. Темень. Улочки города быстро пустеют — Гордей все же вспомнил про расследование. Тая задержалась в городе. Холодно. Автобус не вышел в рейс. И Тая включает фонарик и шагает в лес. Так идти быстрее, чем по дороге вокруг промзоны. Узкая тропка вьется среди деревьев. Изо рта вырывается парок. Снег искрится бриллиантами под лучом фонарика. Лес еще приветлив и гостеприимен. Прыгают с ветки на ветку любопытные белки. Ветер гонит по сугробам тонкую рыжую сосновую кору. Сзади раздается звук шагов и чье-то дыхание. Правила на узкой тропке в снегу просты: ты или идешь быстро, как все, или уступаешь дорогу, шагая в сугроб. Тая не спешила — дома никого, только Глаша. Домашку Тая сделала еще в библиотеке, из всех развлечений только книги и звонок Даши — она обещала поболтать на ночь. Глушь. Паутинку тогда провели только в институты. Тая шагает в сугроб, утопая по щиколотку, оборачивается и… Тьма. Она уже далеко в лесу, и глаза покрылись ледяной корочкой, не позволяя векам закрыться.

Гордей осторожно возвращает её назад. Тая послушно снова шагает в сугроб, утопая в снегу, и оборачивается. Тьма. Гордей извиняется, и она послушно идет и идет по узкой зимней тропке. Только всегда она видит тьму — опустить взгляд вниз, в сугробы, она тогда не догадалась. Нормальные змеи зимой спят. Гордей возвращает её назад на освещенную улочку перед лесом и заставляет осматривать застывших темными силуэтами, изъеденными временем, людей. Тая никого из них не помнит, чтобы опознать. Гордей ругается, заставляя Таю глубже погружаться в сон — вдруг все же сможет что-то вытащить из памяти.

Выплывает она из глубокого сна в цехе. Обнаженный Зимовский судорожно вдыхает воздух и выдавливает: «Тая? Помоги!» Он опознал её по феромонам, самец павлиноглазки… Хорошо, что она догадалась его сковать льдом. Тая садится рядом с Зимовским и считает узелки на длинной, раздирающей пальцы нити. Гордей снова и снова заставляет её вспоминать, пока не получается раз за разом двадцать два узелка. У неё и у Гордея. Двадцать две забранные жизни. Даже сейчас во сне Тае хочется прибить Зимовского или его матушку. А колыбельная звучала тридцать три раза — прям по сказочному канону. А найденных тел всего двенадцать. Это же столько еще искать и искать…

Гордей пихает в Таю свое воспоминание: Зимовский стаскивает с себя одежду и уточняет у него: «Ты же быстрый?» Гордей вопросительно хмыкает — он опять думает, потому и молчит. Зимовский смиряется и добавляет: «Если я сейчас рвану за Таей — бей на смерть, не задумываясь!» Он не вторую ипостась от Таи прятал — он прогонял её прочь на безопасное расстояние. Надо. Было. Все. Честно. Сказать! Гордей вздыхает и сдается, мужская солидарность — страшная штука, как и женская, впрочем. А змей из Зимовского красивый — огромный, горящий золотой чешуей и внезапно уменьшающийся до размеров обычного ужа. Он все же полоз — характерного петушиного гребня на голове, как у василиска, у Зимовского нет.

Потом… Тая тонет в череде быстрых, непонятных снов. Мелькают Зимовский, Кот, Ника, Даша, дед… И наконец-то простые, дурные сны, в которых Тая гуляет по любимому городку. Еще бы голова не раскалывалась при этом.

Проснулась Тая в тишине. Голова была приятно пуста и до инея холодна — Гордей купил вчера в аптеке грелку и заморозил в ней воду. Надо было видеть лицо аптекаря, когда он продавал Гордею витамины для беременных и спазмолитики. Новые слухи гарантированы. Главное, что они не заденут Нику и Орлова.

Тая осторожно села в постели, ожидая тошноту — она не заставила себя долго ждать, но ледяной пузырь все же сделал свое дело: Таю лишь подташнивало, а не штормило. На прикроватном столике её уже ждал стакан с растворенным обезболивающим и записка от Гордея.

«Тая, вынужден уйти по делам. Завтрак на столе — не забудь разогреть. На кремацию постараюсь успеть. Прошу: доверься и не беги. Ты даже не знаешь: беременна на самом деле Вероника Орлова или нет. Представь, что с тобой будет, попытайся ты похитить Орлова из отделения — тебя остановят. Или ты оставишь за собой кучу трупов. Ты сыграла свою роль и теперь многим мешаешь. Тем же Разумовским. Если никак не удержаться от дарования свободы Орлову — захвати с собой тогда и Зимовского. Он для тебя сейчас не опасен — ты не пахнешь феромонами. Мне будет спокойнее, знай я, что ты уйдешь на подвиги с Зимовским. Зима.»

И что она опять упустила? Тая водрузила на голову пузырь со льдом, придерживая его одной рукой, и отправилась на поиски завтрака — организм не оценил обезболивающее на голодный желудок — он дико до рези разболелся. Гордей расстарался — Таю с утра ждали пироги, кофе и шарлотка.

Ровно в двенадцать Тая была в крематории. Он был построен военными и прежде всего предназначался для кремации умерших от особо опасных болезней и утилизации биоматериалов, так что никакого зала для прощания тут не было — просто небольшое помещение, окрашенное масляной краской, чтобы проще было дезинфицировать, откуда гроб перемещали в камеру, только и всего. Кто-то из похоронного бюро попытался зал украсить лентами и цветами, но смотрелось это дико. Дед лежал в гробу не похожий сам на себя — танатопрактик поработал из рук вон плохо.

Было больно — Тая так и не смогла с дедом поговорить по душам, признаться в своих планах, надеждах, в конце концов просто попрощаться. И поплакать на его плече — она уйдет вслед за ним совсем скоро. А ведь страшно. Она так и не привыкла к мысли о смерти за эти годы. Чума, но забирать жизнь из Зимовского там в цехе тоже было неправильно. Кот обещал что-то придумать, но тут или ты жив, или жив кто-то иной. Убивать ради себя Тая не позволит.

Надо было поцеловать деда на прощание, но Тая со своей боязнью микробов не могла это сделать. Впрочем, дед знал о её фобии и не надеялся на последний поцелуй. Она даже прикоснуться к нему не смогла себя заставить.

По стенам и так прохладного зала потек иней — Тая плохо контролировала себя. Сердце пошло в разнос, уши заложило, а пальцы оледенели. Надо взять себя в руки, только это не получалось.

Тая знала, что никто из приглашенных дедом не придет — визит императрицы важнее памяти умерших, но все равно пустота в зале была для нее неожиданностью. Пришла Ника вместе с Женей. Правда, они не задержались — Евгении стало плохо от запахов, и Вероника, извиняясь, ушла вместе с ней. Примчался и запыхавшийся Гордей — в черном чиновничьем мундире и с траурной лентой на рукаве. Кошкин прийти, конечно же, не мог. Сюрпризом оказался Аристарх Белкин — Дашин отец. Он пришел из своей лаборатории прямо в белом халате — кажется, о приезде императрицы он и не подозревал.

Белкин произнес короткую речь, и с согласия Таи гроб отправили в камеру для кремации. У Гордея зазвонил телефон, заставляя извиняться и выходить из зала. Тая понимала — служба не ждет. Белкин прослезился, когда гроб обняло пламя горелок. Железный занавес упал, закрывая окно камеры. Вот и все. Тая окончательно одна. Она свободна от города. Почти — есть еще Орлов и Гордей, который просил никому не верить и в тоже время просил о доверии. Взаимоисключающие пункты.

— Жаль, очень жаль… У него было столько идей и дальнейших разработок, — пробормотал Белкин, под локоток беря Таю и ведя её прочь из зала. Похоронный агент только и успел ей сказать, что урну с прахом доставит завтра в дом сам.

— Аристарх Иванович…

Сейчас Тая не хотела, чтобы к ней прикасались. История с феромонами была еще слишком свежа. Их могли и где-то тут изготовить. Только забрать свой локоть из неожиданно крепких, при этом раздутых ревматоидным артритом пальцев не удалось. Не отцеплять же их силой.

— Полноте, Тая… Ты же с детства дружила с моей Дашей… Мы почти свои, родные. Семен — самый недооценённый ученый. Гений, что умер в забвении и незаслуженной опале. Если бы не ты…

Тая вскинулась — слушать, как она испортила карьеру деду, она не собиралась:

— Аристарх Иванович, не стоит об этом!

Гордей вклинился между Белкиным и Таей:

— Простите…

Белкин качнул головой:

— Об этом стоит говорить. Об этом кричать надо. Если бы не ты — не было бы магмодов. В каждом из магомодифицированных людей твои гены. Ты — надежда на возвращение магии и возвышение Отчизны. И ты, и Семен незаслуженно замалчиваетесь. Я буду рад, если ты оставишь мне, как старому другу семьи, записи Семена.

Тая сглотнула: если магмоды несут ее гены, то становится понятно, почему колыбе…

Гордей сбил её с мысли:

— Простите, Аристарх Иванович, а кто дал разрешения на использовании Таисии Саввовны в качестве подопытного кролика?

— Полагаю, её родители.

Гордей осек его:

— Они погибли задолго до разработки программы магмодов. Или я что-то не знаю?

Белкин довольно рассмеялся:

— Вы многого не знаете, молодой человек. И не стоит совать свой нос куда не следует. — Он похлопал Гордея по плечу: — имперский сыск и безопасность не спят, они такого любопытства вам могут и не простить.

Тая отвернулась в сторону, решив промолчать, что Гордей сам себя за любопытство наказывать не будет.

Белкин скомкано распрощался, старательно не заметив Гордеевы слова о том, что они еще раз встретятся и поговорят.

На крыльце крематория, выходящего на развалины военного центра, Гордей не удержался и спросил:

— Тая, госпожа Подо́синова, скажи на милость, почему ты тут для всех Подоси́нова? Ты же осень, а не грибочек.

Она пожала плечами:

— Деду было все равно, а я устала всем доказывать, как надо правильно произносить мою фамилию.

— Ясно. Записи Семена Васильевича никому не отдавай, хорошо?

Тая кивнула, а потом все же добавила:

— Ты понял, почему я засыпала под колыбельную, как и магмоды?

— Потому что там было добавлено змеиное шипение?

Тая рассмеялась:

— И это тоже может быть. Только я думала, что это из-за общих генов с магмодами.

— Представляешь, какая у тебя теперь огромная семья?

Она опустила голову:

— Представляешь, своей нестабильностью они все «обязаны» мне.