Глава вторая, в которой все плохо
— Грибочек… — мягко прозвучало у уха, выдергивая Таю из неприятного сна. Там она уже все ладони до крови сбила в попытке встать с ледяной стерни, а колыбельная достигла крещендо, звуча многолосицей.
— Что? — Тая выпрямилась, сонно моргая глазами. Машина стояла у тротуара. Даже мотор уже не урчал. За невысоким забором колыхались на ветру яркие, стойкие хризантемы. Дом. Она почти дома.
Зимовский с легко читаемой насмешкой в голосе сказал:
— Таисия Саввовна, приехали.
Тая украдкой на ладони взглянула — настолько реальным казался сон. Зимовский проследил за её взглядом, но ничего не сказал. И вроде ОТК её не кусал за бочок, чтобы такое привиделось, а вот надо же. Одно утешает — ей никогда не снились пророческие сны.
— Что-то случилось, Таисия Саввовна? — Зимовский рассматривал её с какой-то неприятной улыбкой на лице. Ей же приснилось, что он её «грибочком» обозвал?
Она лишь качнула головой. Просто надо высыпаться, как следует, и не будет сниться всякая пакость.
— Вас Семен Васильевич уже встречает.
Дед, действительно, стоял на крыльце, опираясь на тяжелую, никогда прежде не виденную Таей трость, и ждал её. Дом приветливо светился окнами первого этажа. Второй был погружен во тьму. Зимовский подхватил Таин рюкзак с заднего сиденья и вышел из машины, обходя её и галантно открывая дверцу, еще и руку Тае подал. Ладонь у него была сильная, в мозолях от привычки заниматься с саблей. Или мечом? Что он предпочитал, Тая не знала. Да и неважно это. Запах хвои почти исчез — от Зимовского ничем не пахло. Даже странно, словно он не человек.
— Добрый вечер, Семен Васильевич! — громко поприветствовал деда Зимовский, открывая калитку, а Тая с трудом пыталась проглотить комок в горле.
Дед сильно изменился с тех пор, как они не виделись. Тае дед всегда казался незыблемой глыбой, которую время обтекает, не задевая. Все могло измениться: родители погибли в автокатастрофе, Тая повзрослела, город вырвался за пределы привычного холма, даже Зимовский, оказывается, выжил и вырос, а дед — он был непоколебим, даже несмотря на менявшиеся на его мундире петлицы и появлявшиеся ордена. Тая следила за его карьерой на официальном императорском канале в молнеграмме. И вот… Время его все же задело. Он, высокий и широкоплечий, как-то странно усох, превращаясь в жердь. На лице прорезались морщины, глаза запали, стали почти не видны под набрякшими веками, на висках змеились синюшные вены, губы стали тонкими и неулыбчивыми. Тая внезапно поняла, что еще чуть-чуть бы её бега от Змеегорска, и она бы потеряла последнего человека, которому была важна она сама по себе, а не потому, что она медсестра, та самая Подосинова или кто-то еще.
— Таинька, Илья Андреевич, добрый вечер! — Даже голос у деда изменился, стал дребезжащим и по-стариковски тихим. — Проходите, проходите скорее — непогода какая идет.
И впрямь похолодало резко, поднялся дикий ветер, выдувающий тепло. Тая передернула плечами, вспоминая сон и сжатое поле. Пришлось напоминать самой себе, что пророческие сны — это не о ней.
Тая прошептала, идя вместе с Зимовским под руку:
— Не смейте… — Ей сейчас только Зимовского в гостях не хватало. Дело совсем не в усталости. Дело в деде, который скрывал от Таи свою болезнь.
Зимовский бросил на неё косой взгляд.
— Ксантория элегантная против?
— Именно, ваше сиятельство.
— Тогда — Илья Андреевич, как раньше, многоуважаемая Xanthoria elegans. Иначе…
Тая проглотила ругательства — сокращать дистанцию с Зимовским в её планы не входило.
— Договорились, — старательно тихо, чтобы дед не расслышал, сказала она. Зимовский выгнул бровь, и Тае пришлось договаривать: — Илья Андреевич.
Он победно улыбнулся и от чести погостить витиевато отказался — прикрылся службой, которая никогда не ждет. Зимовский откланялся, поцеловав на прощание Таину руку, сел обратно в свой внедорожник и поехал прочь, словно за ним неслись все черти ада. В воздухе странными слуховыми галлюцинациями звучала колыбельная. «Баю-баюшки-баю», кажется, пел сам ветер. Тая бросила взгляд на далекую кромку леса — не его же это проделки. Во сне было поле.
Дед обнял Таю, поцеловал троекратно в щеки и повел в дом. Глаша, горничная, которая служила в доме последние лет двадцать, появившись сразу после гибели родителей в автокатастрофе, приняла у Таи рюкзак и понесла его наверх, в её комнаты — если они, конечно, еще остались в этом доме. Дед мог и не простить её побега из Змеегорска, для него он был сродни предательству. Понять бы еще, что случилось с дедом. Плохие мысли она старательно гнала прочь. Дед, тяжело опираясь на трость и по-стариковски шаркая ногами, направился в гостиную, где уже был растоплен камин — мама, хоть и была нечистью, любила живой огонь, и отец ей в этом потакал.
— Тая, — улыбнулся дед, опускаясь в глубокое, знакомое с детства кресло. — Не смотри так ужасно. Я еще жив. И садись, садись — в ногах правды нет. Глашенька сейчас чаю принесет или ты с дороги оголодала и чего другого хочешь? Так Глаша живо тебе соберет.
— Ничего не надо, — заставила себя сказать Тая. Она села в кресло, напротив деда.
Тут, в доме, ничего не поменялось за десять лет. Все так и пахло сдобой, книжной пылью и немного лавандой. Мама любила этот аромат. Мебель, книги, даже обои на стенах были все те же. Время остановилось, вместо дома задев деда.
— Таинька, как же я рад, что ты все же прислушалась к моей просьбе и приехала.
Тая терпеть не могла, когда её называли «Таинькой» — ей казалось, что ещё чуть-чуть и она растает, как снег по весне. Только высказывать это деду ей и в голову не приходило.
— Дедушка… — больше ничего она выдавить из себя не могла.
Он махнул рукой, сухой, как птичья лапка. Его кожа стала по-старчески пегой, вся в родинках, как перепелиное яйцо.
— Пустое. Таинька, я все понимаю — тебе тесно было в Змеегорске. Тебя манили чужие просторы и города. В этом нет ничего плохого, это обычное вольнодумство молодости. С таким смиряются, потому что дети рано или поздно вырастают. Жаль, что судьбу тебя поломала война, но все еще выправится, я верю.
Она не считала, что война сломала её. Уйдя со своего третьего курса в мединституте на фронт, как и другие её однокурсницы, она выжила и стала сильнее. Сломали её тут и задолго до войны, если уж говорить честно. Только пугать дедушку такими откровениями она не будет. Тринадцать лет, в конце-то концов прошло с тех пор. Чертова дюжина. Все давно забыто.
— И не надо на меня так обиженно смотреть, Таинька. Я же все понимаю, все твои мыслишки.
— Дедушка… — Она словно снова оказалась в детстве, когда с её мнением не считаются. Дед старше — только это и имеет значение. В доме, действительно, ничего не поменялось. Так не было у Таи права голоса, так оно и не появилось. — Простите…
Дед всегда требовал, чтобы она обращалась к нему на вы.
— Все потом, Таинька, — дед снова махнул рукой и прикрыл глаза.
В гостиную вошла Глаша с тяжелым подносом в руках. Она споро расставила на столе между креслами чашки с чаем, тарелки с выпечкой, сыром, нарезанными тонкими ломтиками ветчиной и помидорами. Только когда Глаша ушла к себе, дед сам начал:
— Я вызвал тебя, чтобы сообщить не очень хорошую новость. Глаша не знает еще — ты её не пугай, хорошо? У меня четвертая стадия рака. И не смотри так, это не лечится — я все перепробовал уже. Осталось совсем чуть-чуть.
Он принялся насыпать в свой чай сахар и медленно размешивать его, чтобы ложка не дай бог не стукнула о чашку. Пальцы его при этом чуть подрагивали.
Тая, и так потерявшая аппетит из-за поездки, совсем растерялась, чуть не расплескав чай, который только и взяла со стола.
— Дедушка…
Тот наигранно улыбнулся, стараясь её утешить — он всегда был сильным, он даже на могиле её родителей не проронил ни слезинки, потому что ему надо было держаться из-за Таи:
— Ну что ты. Мне восемьдесят пять, я хорошо пожил — чего обо мне плакать? Я воспитал сына, я воспитал тебя. Жаль, правнуков не увижу…
Тая отставила на стол чашку — ничего не хотелось. Только оказаться в тишине и одиночестве, быть может.
— Дедушка, вы же знаете, что это невозможно. — Удар, привычный и заслуженный, все равно больно ударил в Таино сердце. Может, потому что нанесен родной рукой, той, что в курсе всего случившегося?
— Таинька, всегда надо верить в чудо, — крайне нравоучительно сказал дед. Вот любит он говорить ненужные сентенции. Так и не отучился от покровительственных ноток в голосе. — Чудеса случаются. Может, и в твоей судьбе произойдет чудо.
Да, чудеса случались, как сегодня например — приехала и сразу столкнулась с Зимовским. Чудо, только со знаком минус. Надо было хотя бы газеты почитать перед отъездом, но все, что касалось безопасности магтехграда, было засекречено. Не факт, что она нашла бы что-то про Зимовского. И Даша! Даша впервые в жизни промолчала. Ничего не сказала. Это же надо.
— Ты не бойся, за мной долгов нет. — Дед принялся из хлеба и исходящей слезой ветчины собирать себе бутерброд. — Я даже накопил приличную сумму — бесприданницей ты не будешь. Со службы меня уже попросили, но так даже лучше — последние дни проведу дома, а то все в лаборатории пропадал. Дом продан — земли выкупил Совет магтехграда под строительство новых домов магмодам. Все копейка тебе. Я договорился — мне дадут дожить тут…
Тае хотелось орать: ну какие копейки, когда речь идет о главном — о жизни! Тая старательно твердо, чтобы дед точно услышал её, сказала:
— Я завтра же куплю билеты в Санкт-Петербург — у меня есть хорошие знакомые доктора.
Он с необычным для ракового больного аппетитом вгрызся в бутерброд.
— Не стоит. Пустое. Я уже давно привык к мысли о смерти. Да и… Если мы поедем в Санкт-Петербург, то я не уверен, что из этого выйдет что-то хорошее. Деньги уйдут на лечение, на жилье — я же не могу проживать с тобой в одной твоей комнатушке. А болезнь запущенная — меня не вылечить. Все деньги уйдут на лечение, и что останется тебе? Долги? Не хочу так с тобой поступать.
Тая возразила — пусть дед опустил руки, она их опускать не намерена:
— Дедушка, вас же и вылечить могут.
Он взял паузу, доедая бутерброд. Тая тоже молчала, обдумывая, как все случившееся, объяснить Павлу. Он должен был приехать в Змеегорск через неделю вместе с императрицей — он свитский офицер. Тая обещала показать ему город и познакомить с дедом. Павел же поймет её внезапное возвращение? Тут же речь идет о часах и днях, тут нельзя задерживаться на неделю-две, как она собиралась изначально. Дед вытер салфеткой пальцы и принялся собирать новый бутерброд, в этот раз с сыром и помидорами.
— Если вылечат — еще хуже будет. Пенсия мне положена мизерная, издевательство чистой воды. На что будем жить, если спустим все деньги на лечение безнадежного старика? На твое жалование медсестры? Таинька, не стоит. Так я хоть уйду спокойно, зная, что кой-какие деньги я тебе оставил. Бросать тебя в долгах, эгоистично тратя деньги на ненужное лечение, это не по мне.
Тая сжала руки в кулаки. Почему она так была глуха к деду, её единственному родному человеку на свете? Приезжай она сюда, в Змеегорск, побори она в себе неуверенность и страхи, то все могло быть иначе.
— Таинька, не бери в голову. — Он протянул бутерброд ей и буквально вложил его в её ладонь. — Ешь давай, а то на лице только глаза и живы. Кушай!
Тая скривилась, проваливаясь в неприятные воспоминания, когда дед снова и снова заставлял её есть, повторяя: «Кушай!» Он вытащил её с того света, неужели она не сделает для него того же?
— Дедушка…
— Тема моего лечения закрыта, Таисия, — твердо сказал он. — Хватит об этом.
Тогда-то это бы её заткнуло, но не сейчас:
— Вы неправы. Я в состоянии достойно содержать и себя, и вас. Завтра же я звоню своим знакомым и договариваюсь о вашем лечении. Мне понадобятся ваши выписки, анализы, обследования, схемы лечения — надеюсь, это все у вас на руках.
Он сверкнул глазами, напоминая, что все еще старший в семье:
— Таисия, все! Ты переходишь все границы разумного. Тут пока я еще старший, мне и решать. Ты тут, большего мне и не надо. Я не хочу лечиться. Уколы, операции, болезненные процедуры — я не хочу этого. Хватит. Это больше не обсуждается. Я уйду спокойно, зная, что с тобой все хорошо. Все, что мне нужно, это чтобы ты была рядом.
— Я останусь тут сколько надо, — еле выдавила из себя Тая. — Я уволилась перед отъездом — мне не давали отпуск, так что могу тут пойти в медсестры. В больнице или в каком-нибудь институте.
— Даже не думай об том. Деньги есть, я не последний босяк, в конце-то концов. Таинька, работа привяжет тебя к Змеегорску, а это то, чего ты всеми фибрами своей души стараешься избегать.
Тая молча укусила бутерброд. Она и не знала, что дед её знает настолько глубоко. Он улыбнулся, замечая её растерянность:
— Таинька, не думала, что я все твои секреты знаю? Молодость слишком самоуверенна… Не бери в голову, и ешь. Я подал прошение в Императорскую канцелярию по поводу дворянства. Да, оно получено уже после твоего рождения, но ты у меня единственная наследница — вдруг император пойдет на встречу? Станешь дворянкой — выбор женихов будет куда как больше. Я князя Зимовского попросил — он обещал похлопотать за тебя.
Тая еле сдержала стон — только не это! Зимовский, хлопочущий об amanita phalloides, это… Это… Это страшно.
Дед только довольно рассмеялся:
— Что, он все еще называет тебя бледной поганкой?
— Дедушка…
Он довольно хлопнул ладонями по подлокотникам кресла:
— Я твою бабушку в свое время тоже поганкой звал — ох и вредная она была! Пять лет мне голову кружила, все не то, да не так ей было. Не воротила бы нос, на пять лет мы бы с ней счастливее были. И ты не вороти нос, тогда помощь предлагают, Таинька. Зимовский та еще сволочь, но он наша сволочь, змеегорская, полезная. Он трусливый, прикрылся своими болезнями да отсиделся тут, не вылезая за пределы города всю войну, но он все равно Зимовский. Он сейчас тут в чиновниках по особым поручениям ходит, за безопасностью следит, полицию гоняет и в хвост, и в гриву, жандармов тех же… Ты уж сильно не вороти от него нос — тут императрица приезжает, Зимовские вхожи в её ближний круг. Он похлопочет за тебя, тогда уже и говори ему правду, что сам он phalloides. Как он от брака бегает, так точно только — ides.
(Amanita phalloides — бледная поганка, а буквально аманита фаллоидная, корень — то самое, обозначающее мужское начало, а окончание — ides означает «похожий»)
Тая не сдержала смешок.
— И ешь, Таинька, ешь. Тебе силы понадобятся — тут Дарья твоя приехала, вся ваша компания гимназическая собралась, весь ваш серпентарий. Дарья тебя завтра видеть изволят. Высоко она взлетела — замуж за князя Сумарокова вышла. Так что ешь — завтра глодать твои костыньки будут. И иди отдыхать — знаю, что с непривычки четыре часа разницы во времени сильно ударят по тебе, привыкнуть надо обратно.
Проклятье мелких городов: ты только вошел в дом, а все уже знают о тебе и строят планы, причем у тебя нет права отказаться, ты-то тут пришелец, ты тут проштрафившийся, убежавший из города и вернувшийся, поджав хвост.
— Дедушка…
— Я двадцать восемь лет дедушка — слушайся уже давай! Когда-то это все же надо начинать. Уважь умирающего.
Она заставила себя промолчать — деда уже не изменить, а портить отношения сейчас крайне глупо. Тая встала и поцеловала деда в висок. Единственный родной человек, и скоро его не будет. Что ж она так заигралась со временем и своими страхами.
— Иди уже. Твои комнаты все там же — Глаша каждый день там убирается, так что не беспокойся и отдыхай.
Комнаты на втором этаже, окнами выходящие на поселок магмодов, действительно, не изменились — время даже дедушку задело, но не её спальню и небольшую гостиную, в которой она никогда никого не принимала, кроме Даши. Механически съев бутерброд и не заметив его вкус, Тая направилась в ванную — день был долгим и отдых не помешал бы. Завтра она опять будет пытаться уговаривать деда на лечение. Может, Зимовского попросить помочь? Что за мысли в голову лезут, однако. Она Дашу напустит на деда — тот её уважает. Или попросит Кошкина.
Пока Тая мылась, Глаша разобрала её вещи и расправила кровать. Тая, ненадолго замерев перед окном и гадая, где сейчас ОТК, легла в приятно-прохладную после горячей ванны кровать и, забыв поставить будильник, тут же провалилась в сон. Ей снился холод, иней, и сухая стерня, кровящая руки. Раньше в кошмарах всегда приходил лес.