Глава пятая, в которой Тая получает помощь

Тая, закутавшись в плед, сидела на широком подоконнике и смотрела, как в темноте падает снег, еще робкий и неопасный. На душе был раздрай. С одной стороны, с ОТК… Точнее с Сергеем Серовым все обошлось. Вот же дали имечко — как насмешка. С другой… Город все равно тревожил её повторяющейся слуховой галлюцинацией колыбельной и зудящими от фантомной боли ладонями. Она их уже до красна расчесала и антигистаминными забросилась на всякий случай. Хотя может не аллергия у нее, а чесотка? Все же в третьем классе ехала… Потом разберется с ладонями.

С третьей стороны: Серов, колыбельная, странный сон — не её проблемы, ей бы успеть убраться из города до начала ноября, когда снег ляжет окончательно. Пусть Зимовский сам разбирается со своими служащими. Ей бы с дедом разобраться. Она с ним умудрилась разругаться до хлопка дверью — дед ушел в свой кабинет и заперся там. Когда он так делал, то дело серьезно. Прощать дед не умел. Априори считалось, что извиняться придется Тае. Напуганная Глаша, которая официально может и не знала о болезни, но интуитивно все понимала, сама принесла Тае папку с медицинскими обследованиями деда. А Кошкин все так и был недоступен. Хотя разница во времени же. Он может быть занят по службе, в той же казарме или на дежурстве. Он свитский офицер, он вечно занят.

Сияли во тьме огоньки поселка магмодов, все ближе и ближе подбирался черной пугающей громадой лес, обещая силы. Змеегорск терялся в ночи, медленно закрывая сонные глаза — свет в домах гас. Только острыми зубьями торчали высотки нового центра, освещенные снизу голубой подсветкой. В ушах из-за тишины то и дело возникал странный звон, словно натянули нить реальности до предела, и она вибрировала.

Тая откинула голову назад, затылком упираясь в стену. Может, и хорошо, что Кошкин не взял трубку. Что она ему может предложить взамен помощи с дедом? Замужество? Так нужно оно ему… А уж как оно «нужно» ей… Стать его любовницей? Так он Кот. Павел утверждал, что боевое имя у него из-за потрясающей живучести, но Метелицу не обманешь, да и Таю тоже. Вокруг Кошкина вечно кружились девицы, и все как на подбор породистые, не чета Тае. Предложить ему дедушкины разработки? Так они принадлежат императору. Кошкин такого не поймет. Деньги — у Кошкина их полно, а у Таи по его меркам — слезки, в которые даже дед не верил. Если только… Точно. Слезы.

Она положила ладонь на холодное стекло, и его тут же затянуло пушистыми завитками инея. До стойкого снежного покрова чуть больше месяца. Она задержится тут на месяц, а потом примет лесной зов. Будет у неё своя шкатулочка с лучшими бриллиантами для Кошкина. Этого должно хватить на оплату лечения. Кошкин честный, он не обманет.

Походник затрезвонил сам, разрывая, словно натянутую струну, тишину дома скрипичной мелодией. Тая с удивлением приняла звонок — это был Павел.

— Доброй ночи, Паша. Прости, я не хотела тебя тревожить.

Голос Кошкина был крайне серьезен:

— Во-первых, добрый вечер — у нас еще десять часов, а вот почему ты не спишь — я не знаю. У вас там два часа ночи, между прочим. Ты опять забыла перевести часы — на что угодно спорю.

Тая не сдержала улыбку — Кот её очень хорошо знал.

— А во-вторых, я так раз специально создан, чтобы ты меня тревожила. И в-третьих, с твоей проблемой я уже разобрался — не беспокойся.

— Паша?

Откуда он узнал о болезни деда? Тая даже Даше не говорила еще, чтобы не портить вечер в «Анаконде». Она подтянула колени к груди и уперлась в них локтями. Походник она включила на громкую связь, рассматривая фотографию Павла на экране. Хорош, зараза. Смуглый, рыжий, холеный, породистый.

— Мне Аверин скинул видео, а ему орлы из охраны Сумароковой. Я поговорил с Зимовским — он все понял.

Тая даже головой замотала, ничего не понимая — причем тут Зимовский:

— А можно чуть подробнее?

Павел зафырчал, как недовольный еж — вот он всегда такой:

— Асюшка, охрана Сумароковой сняла, как ты что-то говоришь Зимовскому, он огрызается в ответ, и ты в страхе убегаешь прочь — этот идиот дернулся за тобой, но его охрана Сумарокова успела скрутить. Я поговорил с Зимовским — он больше так не будет. Он все осознал, раскаялся и… Морду я ему набью, если он повторит что-то подобное еще раз.

Такой интерпретации того, что случилось в «Анаконде» Тая вообще не ожидала.

— Паша… Ты же гвардеец, тебя за такое… — сказала она первое, что пришло в голову. Зимовского скрутили… Из-за неё? Это… Странно. Вот почему его рубашка лишилась пуговиц.

Кот мягко, как-то устало, что ли, признался:

— Асюша, я решил покончить с гвардией. Хватит. Приеду через неделю — все тебе объясню лично. Хорошо?

— Хорошо. Только… Паша, дело не в Зимовском.

— А в чем тогда? — насторожился Кошкин.

Тая еле слышно призналась — тяжело быть слабой и обязанной кому-либо:

— У меня дедушка умирает…

На той стороне телефонного канала повисла тишина. И Тая поняла, что зря все же попросила у Павла помощи. Иногда не стоит наглеть и впутывать семейные проблемы в дружбу. Такое никто не любит. Дружба не терпит проверок на прочность чужими проблемами.

— Паша… Не бери в голову, — Тая спешно принялась извиняться: — я не подумала, тебе не нужны…

Он строго оборвал её:

— На ночной маглев я не успеваю собрать команду реаниматологов, но на утренний билеты я заказал. Семен Васильевич продержится часов двенадцать?

Она с трудом сдержала смешок, который перешел в неожиданный даже для самой Таи всхлип. Паша…

— Пашка, ты невероятен. Я тебя люблю, друг!

— Кхм, Асюшка, это не то, что я хотел бы услышать. Я позвоню Зимовскому — пусть поможет транспортировать твоего деда в Александродар. У него есть вертолеты и разрешение на их полеты. В Александродаре хороший военный госпиталь — там помогут продержа…

— Стоп, стоп, стоп, Паша! Дедушка не прям вот сейчас помирает. У него четвертая стадия рака, ему еще с месяц-два жить осталось, говорят.

Кошкин медленно сказал, видимо что-то обдумывая:

— Это меняет дело… В свите императрицы будут лейб-медики, я прослежу, чтобы маг смерти там тоже был. Против рака они первое дело. Спасают на любой стадии, Асюшка. Пришлешь результаты обследования Семена Васильевича?

— Сейчас отфотографирую и перешлю тебе.

— Тогда я завтра же организую консилиум в Первом Императорском… Не бойся — постараемся вытянуть твоего деда с того света. Он нам еще на этом нужен.

— Спасибо.

— И ложись-ка ты спать. Поздно уже.

Тая улыбнулась, глядя в ночь. Сейчас даже лес не был страшен.

— Да, Паша, уже ложусь. И чуть не забыла. Тут в Змеегорске и вообще по Сибири, кажется, острая неприязнь к магмодам.

— Это, Асюша, почти по всей стране так. Ничего, приеду и что-нибудь придумаю. Все, спи давай! Быстрее неделя пролетит.

Экран походника погас, и Тая замерла, не зная, что делать. Павел пришел ей на помощь, и, может быть, с дедом все будет хорошо. Осталось что-то решить с Зимовским. Он получил головомойку из-за неё, из-за глупого недопонимания. Надо бы извиниться. Нехорошо же получилось. Он же еще и на помощь с магмодом пришел, несмотря на ненависть к выродкам и выволочку от сумароковской охраны.

Она набрала в молнеграмме сообщение Даше о номере Зимовского, забыв, что сейчас два часа ночи. Прав Павел, надо все-таки часы на походнике перевести, чтобы не было нелепых ошибок. Даша ответила тут же, заметив только: «Не играй с ним!»

Тая тихо сказала самой себе:

— Не буду…

Потом Даша добавила: «Его какие-то уроды попытались избить в клубе! Я Сумарокову уже пожаловалась. Он разберется!» — и Тая не сдержала смешок: Даша феноменальна. Она свою охрану не знает в лицо. Бедный Сумароков.

Тая замерла над походником — его экран даже успел погаснуть. Надо собраться с мыслями, надо извиниться, все равно, что Зимовский уже спит и только утром прочитает. Это важно прежде всего для неё самой. Охрана сработала плохо, но в случившемся есть и её вина.

Она принялась медленно набирать: «Илья Андреевич, приношу свои искренние извинения за недоразумение с Кошкиным, случившееся по моей вине.»

Может, иначе написать? Про охрану Сумарокова — с этого же все началось. На «редактировать» она не успела нажать — Зимовский не только прочитал, но и даже ответить успел: «С тебя свидание, грибочек!»

Написанное в сердцах: «Да иди ты!» — она все же стерла с экрана и отключила походник от греха подальше. Она осознавала, что никакого матримониального интереса она ни у кого не вызывает. И если её так откровенно добиваются, то дело отнюдь не в ней. Её секрет все же вылез наружу? Дед хорошо тогда все скрыл, но… Может, кто-то все же узнал? Если она и получит шкатулку с бриллиантами, то отдаст её Кошкину, а никак не Зимовскому.

Экран снова загорелся.

«Прошу прощения за предыдущее сообщение, окажите мне честь прогуляться со мной, Таисия Саввовна!»

Точно. Её тайна как-то вырвалась наружу. Надо будет обходить лес по большой дуге. Или самой вызвать снегопад, опережая Зимовского. Или дело в деде? Он что-то снова изобрел, да Тае не сказал? Он мог. Он любил делать сюрпризы, приезжая на награждения в Санкт-Петербург, как снег на Таину голову. Сейчас, когда дед умирает, все понимают, что его наследница Тая. Вот Зимовский и активизировался. Все просто. Она отложила телефон в сторону, словно опасную змею. Тот, снова и снова включаясь, стал выдавать сообщения за сообщением. Даша соскучилась или у неё снова кто-то не прав в паутинке. Мужу на такое не пожалуешься, оставалась Тая, как верная подруга. Не Зимовский же написывает сообщения.

Она отвернулась к окну, за которым снег перешел в нудный, мелкий дождик, вразнобой стучавший по железному отливу. Тая уютнее укуталась в плед и откинулась на стену. За окном становилось все темнее — даже магмодам нужно спать. Глаза слипались сами по себе, и темнота настигла её тихой колыбельной, рвущимся хрипом из груди, и бросившемся откуда-то с небес тяжелым листом железа, больно впившимся в спину. Раньше бы мигом скинул, и лисом бы ввинтился в любую щель, уходя от погони, но куда бежать, когда поет сам воздух?

Воняло креозотом и горячо кровью, неприятно щекоча нос.

Она ползла, сама не зная куда. Она… Он… Да она же! Он должен вернуться. Пусть его не ждут дома, но он еще может все исправить. Он вернется. Глупо выжить на войне и сдаться в городишке, где даже порохом не пахло. Он прижал уши к голове, пытаясь не слушать колыбельную, но она все равно ввинчивалась в кости, она проникала вглубь, она льдом застывала в душе́, заставляя подчиняться и засыпать.

Тая завыла по-звериному, рыжими лапами пытаясь вырыть нору, и провалилась из сна в реальность. Бешено билось сердце, ногти до сих пор саднило, спина болела. И уверенность, что это только сон, исчезала вместе с тающим на стекле инеем. Таю била крупная дрожь. Один сон — случайность. Два — уже серьезно. Надо что-то делать. Если первый парень — неизвестно кто, усиленная регенерация и у волкодлаков бывает, то второй точно свой, он точно магмод.

За окном продолжал стучать когтями в стекло и рваться в тепло дождь. Тая перебралась в кровать и попыталась успокоиться. Сон не шел, заставляя ее крутиться в постели, а потом с шорохом театрального занавеса открылся в поле, дрожащем от колыбельной.

…Кушать будешь ты детей

И бояться матерей.

Так погибнешь ты в бою,

Баю-баюшки-баю…

Будильник вырвал Таю из сна, заставляя зевать и переставлять его на час позже. За окном клубился плотный, абсолютно непроницаемый туман, в который лезть совершенно не хотелось. Тая подумала и вообще отключила будильник.

Её разбудила Глаша, которая принесла поздний завтрак — часы показывали, что время подбиралось к десяти утра, то есть шесть часов по Таиному времени. Дед все еще не простил Таю, отсиживаясь в кабинете, она себя виноватой не чувствовала и до извинений еще не доросла. Глаша с трагической дрожью в голосе сказала, что к обеду испечет любимый дедушкин пирог, вот тогда, мол, и извиниться можно будет. Согласия Таи на извинения никто не спрашивал. Это само собой подразумевалось в этом доме. Старший всегда прав, иначе и не бывает. Потому Тая в восемнадцать тайком и сбежала из дома, благо, что Вязев тогда уже дослужился до исправника и помог выправить паспорт. Дед её простил только на третьем курсе, когда она пошла на войну вместе с другими однокурсницами. Только он снова на неё обиделся, когда она после войны не вернулась на учебу. Так и жили — от одной обиды до другой.

Тая, собираясь на прогулку, тепло оделась, в последний момент вспоминая, что её куртка осталась в «Анаконде». Что ж, повод прогуляться чуть подальше и подольше — до клуба, хотя ей вряд ли откроют двери, чтобы выдать куртку. Глаша собрала Тае с собой термос с кофе и несколько бутербродов — она помнила, как гуляла та по окрестностям раньше, когда не боялась леса. Куртка нашлась в коридоре — её утром завез Зимовский. Нет, что ему от неё надо?! Попросить Кошкина намекнуть императору на страдания Разумовской? Пусть Зимовского сделают честным мужем, чтоб не лез со своими «грибочками».

Тая проверила зарядку аккумулятора походника, заметила, что «снежинка» мощности сигнала паутинки еле-еле светится — видимо, из-за императрицы уже заранее стали её глушить, — и включила сохраненную в памяти телефона музыку. Бедная Даша, как она сегодня выживет без своей паутинки и вечно неправых в молнеграмме. Это же и фотографии со вчерашней вечеринки не выложить! Зато Сумароков еще один день точно не станет вдовцом. В наушниках мощно зазвучал рок в исполнении виолончелей, и Тая выпорхнула на улицу. Её ждало поле и загадка колыбельной. Только пусть глупые сны так и останутся снами!

После ночного дождя мощно пахло петрикором, как говорил дед, ценивший точность формулировок. Ветер сдувал прочь с холма плотный, как сливки, которые для торта сбивала мама, туман. Тот отчаянно сопротивлялся, хватаясь за крыши домов, прячась от ветра в низинах, и цепляясь за деревья в лесу. Тая косилась на лес, подобравшийся к заднему двору дома и призывно пахнущий грибами и сыростью, но на подвиги её пока не тянуло. Позже. Тогда выпадет снег.

Холодные языки влаги облизывали Таино лицо, словно дворняги, и убегали прочь по воле ветра. По дороге приглушенно шуршали автомобили, как сонные рыбы возникая из тумана и в нем же исчезая. Чем ниже с холма спускалась Тая, тем хуже становилась видимость. Кое-где дальше вытянутой руки видно не было. Только и оставался один ориентир — спешащий в город вдоль дороги отбойник. Он своим железом в капельках воды защищал Таю от леса. Через холодное железо даже зов леса не в силах пробиться.

На перекрестке Тая замерла, не зная, куда идти дальше.

Парень из первого сна умирал на стерне. Это налево, мимо озимых и дальше к городу вдоль новой дороги.

Второй парень с лисьими когтями, был где-то на пустыре. Скорее даже у разрушенного кирпичного завода. Тая помнила, как во сне горячо пахло креозотом. Или у железной дороги, хотя там бы его быстро нашли жандармы и обходчики.

За Таю все решил ветер. Мощный порыв прогнал туман прочь, куда-то в город, укутывая его влажным одеялом, а перед Таей оказался клочок пустого, желтого от жнивья поля, зажатого между новой дорогой и пустырем с кирзаводом. На дальнем краю поля, возле леса, росшего между городом и поселком магмодов, стояли полицейские машины, санитарный фургон и знакомый до боли внедорожник. Зимовского в толпе одинаковых болотного цвета полицейских видно не было, но не бросил же он машину?

Тая уверенно свернула в поле, шагая по стерне и с ужасом вспоминая, как парень пытался ползти по ней ночью. Это же его тело, судя по всему, нашли неудачливые грибники, замершие в отдалении полицейского оцепления.

Чума и туляремия! Это был не сон. Что теперь делать, Тая не знала.

Толпа одинаковых мундиров раздалась в стороны, и Тае навстречу пошел Зимовский собственной персоной. Снова в черном, но на этот раз это был чиновничий мундир.