Глава седьмая, в которой Тая узнает тайну Вероники

Тая понимала трусливо-осторожную позицию Зимовского. С одной стороны — он пошел ей навстречу и проверит на совпадения с колыбельной похожие несчастные случаи, с другой — искать магмода-лиса он не собирался, хотя у него есть для этого люди. У него визит императрицы на носу, сейчас самое время заметать пыль под коврик, а не выбивать его при всех, ища пропущенные убийства. То, что это были именно убийства, Тая не сомневалась. Понять бы, зачем эти смерти были нужны. Она никогда не слышала, чтобы убивали с помощью колыбельной. Хотя если человек пьян, еще и вхлам, то ему, чтобы заснуть смертельным сном, колыбельной за глаза хватит. При полной неподвижности и температуре ниже семнадцати градусов, а по ночам тут столько и бывает, легко можно умереть от переохлаждения. С Зимовским Тая была согласна: списывать все на ненависть к магмодам глупо. Тут что-то иное. Хотя случай с ОТК намекал, что все возможно. Его полиция скрутила и увезла прочь из клуба только за ту самую ненависть к магмодам. Может, ему тоже колыбельная предназначалась. Зимовскому точно такое нельзя говорить: его подчиненные могли быть замараны в деле с колыбельной — звучала-то она на полицейской волне, и этот случай с ОТК… Очень удобно — с полицией не спорят даже магмоды.

Тая бродила среди заросшего пустыря и развалин кирзавода. Всюду были бурьян с разводами не смытой ночным дождем пыли на листьях, остатки неразобранных до конца рельс, исчезающих в лопухах выше человеческого роста, кучи мусора, кирпичи, ржавеющие краны, скрипящие на ветру, останки машин без фар и колес, как остовы китов, выброшенных на берег. Редкие тропинки среди этого «великолепия», изредка пробирающиеся в город и назад магмоды, старые, но еще используемые гаражи и непонятные сооружения, откуда даже доносились человеческие голоса. Жизнь тут не то, чтобы бурлила, но была.

Все абсолютно бессмысленно. Зимовский прав — летом трупы воняют так, что мимо не пройти. Если магмод-лис был тут, его бы нашли. Или он все же смог забиться куда-то так глубоко, что запах разложения не доносился? Ей бы в помощь кого-нибудь с острым нюхом. В Санкт-Петербурге она бы Метелицу попросила, а тут… Только остается надеяться на слепую удачу и собственные скудные силы. Земля, отравленная человеком, отвечать Тае не спешила. Лес был слишком далеко, чтобы вмешаться. Солнце уже перебралось через зенит и нещадно палило, как летом. Воняло пылью, креозотом, бензином, еще какой-то непознаваемой пакостью. Но не трупом. Ей ни за что не найти магмода, если он умирал тут, если он вообще существовал. Вдруг Тае приснилось будущее? Она потерла висок — она не оракул, ей не снятся пророческие сны. Она могла ухватить эхо случившегося, а не предвидеть будущее.

Время перевалило за обеденное. Ветер откуда-то принес запахи еды: что-то не первой свежести жареное на прогорклом масле. Тая мысленно застонала, вспоминая: обед и дедушка. И еще примирительный пирог. Она же пока даже речь с извинениями не заготовила. Чума и туляремия! Она совсем забылась, бродя по промзоне.

Тая достала походник из кармана и выругалась снова — экран показывал третий час дня и двадцать пропущенных звонков от Даши. Кому-то было отчаянно скучно без паутинки. Тая включила звук на походнике — с утра забыла это сделать. Первым делом она позвонила Глаше, предупреждая, что вернется домой минут через пятнадцать. Глаша старательно пыталась подавить нотки недовольства в голосе, но они так и рвались из неё. Семен Васильевич, вот чума, отказался обедать без Таи. «А у него ведь режим!» Тот случай, когда хочется отчитать Глашу за неподобающий тон, и в тоже время понимаешь, что деду осталось так немного в этой жизни — забывать о нем и его здоровье просто опасное пренебрежение. Тая отключила походник, снова от души выругалась в небеса под чьи-то одобрительные аплодисменты из ближайшего гаража и направилась вверх по холму домой.

Походник сам по себе ожил скрипичной мелодией, улетающей в небеса — Даша не оставляла надежду дозвониться до Таи.

— Слушаю, — стараясь не выдавать раздрай в сердце из-за острого чувства вины перед дедом, сказала Тая.

Даша чуть ли не заорала от счастья в трубку:

— Наконец-то! Тая, как тебе нестыдно! Мы тут с девочками с вечера так волнуемся, так волнуемся за вас!

Тая не поняла её, шагая по шпалам, покрытым выступившими на жаре пятнами креозота:

— За кого, Даша?

— За тебя и Зимовского, конечно! — Сигнал связи был слабым, и звук то и дело пропадал. Тае приходилось додумывать некоторые слова. — Мы видели, как он тебя закутал в свою шинель и увез прочь. Это так романтично! Мы все ждали и ждали, чтобы вам не мешать, но, подосиновик, надо и честь знать — мы же волнуемся за вас. Могла бы и отзвониться.

— Так ничего же не было. Я и Зимовский — это просто глупость какая-то.

Тая свернула со шпал на тропинку. Белые зонтики борщевика возвышались над её головой, приятно благоухая морковкой и создавая редкую, бесполезную тень.

Даша возмутилась:

— Да что это такое! Как не люблю я соглашаться с Никой, но тут она права. Тая, тебе пока в лоб не прилетит, ты и не поймешь. Как подруга тебе говорю: Зимовский в тебя влюблен. Причем давно. Причем он отшил всех невест. Причем…

— Дорогая моя подруга, — не выдержала Тая, отмахиваясь от облачка дикой мошкары. — Вот скажи, почему ты умолчала о том, что Зимовский в Змеегорске? Ты же знала.

У Даши впервые в голосе прорезалось смущение:

— Это же тайна, я не могла.

— С остальными тайнами тебя это не останавливает.

— Ты бы тогда сюда не приехала! — запальчиво сказала Даша. — А я хочу тебе только самого лучшего.

Тая не стала сдерживать сарказм в голосе:

— Зимовского?

— Он хороший, — продолжила напирать Даша. Когда она что-то себе втемяшивала, переубедить её было сложно. Надо Сумарокову сказать, чтобы запретил ей читать современную прозу для женщин. Пусть классику читает. Там хотя бы правда о людях и особенно о любви. — Просто ты привыкла никому не доверять.

— Даша, ты не права. В любом случае мне сейчас совсем не до Зимовского.

Даша всегда понимала её с полуслова — она гораздо тише и с явными нотками сочувствия в голосе уточнила:

— Опять поругалась с Семеном Васильевичем?

Тая лишь посопела носом. Даша знала её как облупленную.

— Приехать?

Все же хорошая Даша подруга. Бестолковая иногда, но хорошая.

— Даша…

Та бодро принялась настаивать:

— Ты же знаешь — твой дед неровно ко мне дышит. Я приеду, и вы помиритесь с ним. Что хоть в этот раз не поделили? Он же всегда такой спокойный. С ним легко найти взаимопонимание, стоит сделать над собой небольшое усилие.

Тая закрыла глаза: даже Даша считает, что все проблемы в отношениях между нею и дедом только из-за неуступчивости самой Таи.

— Даша, это не телефонный разговор.

— Подосиновик, мою линию никто никогда не прослушивает! Сумароков мне душой своей клялся. Что случилось?

— Дедушка… Он умирает. И лечиться не хочет. Он отказался принимать мою помощь. Он… Я не знаю, Даша, что делать.

— Я еду!

На заднем фоне стали слышны какие-то странные звуки, топот, шум. Наконец Даша сказала:

— Сумароков утверждает, что из моих рук мужики даже яд готовы есть. Посмотрим, как это сработает на Семене Васильевиче. И не бойся, я все оплачу: и дорогу, и проживание… И вообще, будете с Семеном Васильевичем у меня в доме жить! И лечение я тоже оплачу. Он же мне как второй дедушка! А я его любимая внучка. Ты бы тоже была любимой, сделай над собой небольшое усилие. Все, пока-пока, я скоро!

Даша бросила трубку. Первой. Что-то будет, наверное.

С Дашей Тая столкнулась у порога дома — еще бы чуть-чуть и та по дороге её подобрала бы. Все же стоит поговорить с Сумароковым по поводу Дашиной манеры езды — та носилась явно превышая скорость. Некстати вспомнились грязные намеки Зимовского по поводу Сумарокова. Нет, это точно глупые, отвратительные домыслы, позорящие прежде всего самого Зимовского. Сумароков не такой, он с жены пылинки сдувал. Хотя в оценке деда Зимовский не ошибся, но он точно не всезнайка.

Даша шепнула Тае:

— Ничего не бойся! — и даже успела подмигнуть, а дверь уже открылась. Глаша стояла на пороге, а дед встречал их в холле, и в первый миг Тае даже показалось, что его худоба, слабость и изъеденность болезнью всего лишь глупый розыгрыш, но нет. Он, отставив в сторону свою трость, подался к Даше, чтобы обнять и расцеловать, и чуть не упал — Глаша вовремя успела поймать его под руку. Тая выругалась на себя — могла же приехать раньше! Могла больше уделять внимания семье.

Расцеловав Дашу троекратно, как положено, дед важно кивнул Тае:

— Что замерла, как сиротка на пороге. Я давно тебя простил! Гости в доме — счастье в доме.

Даша взяла деда под руку и повела в столовую — она всегда тут чувствовала себя как дома. Это только Зимовский понимает, что Семен Васильевич тяжелый и неуживчивый. Остальные этого не видят. Глаша бросила на Таю колючий взгляд, но ничего не сказала. Даже про извинительный пирог промолчала. Испекла она его или нет? В воздухе не витали ароматы сдобы.

В отличие от Таи, Даша всегда была милой собеседницей — именно она за обедом стала мостиком между суровым дедом и Таей, не давая над столом возникнуть неловкой тишине. Даша рассказывала о себе, о муже, о Зимовском, о столице, о больницах, мимоходом ввернула о необходимости проходить ежегодные обследования, а потом в лоб предложила свою помощь деду. Он Дашу уважал, крепко уважал и…согласился на лечение.

И как у Даши получается? Вовремя улыбнуться, пошутить, чуть опустить виновато глазки, когда дед ругает современную молодежь, согласиться о полном упадке нравов, науки и всего, вообще всего, что может «упадать», и снова улыбнуться, пропустить мимо ушей колкости, которые саму Таю заставляли взвиваться в желании спорить, и снова щебетать, словно у неё нет своего мнения. Поразительная способность. Даша вызывала в Тае жгучую зависть: ей бы так просто общаться с собственным дедом.

От щебетания о перспективах лечения тут, в Змеегорске, Даша перешла к обсуждению лечения в Санкт-Петербурге, раз за разом напоминая, что волноваться нечего — все на себя возьмут Сумароковы. Дед не волновался, он поломался для приличия и неожиданно для Таи согласился на поездку. Зря Тая через себя переступала и Кота дергала.

После обеда дед пошел отдыхать, а Тая с Дашей поднялись в её комнаты. Глаша была так мила, что подала в Таину гостиную чай с пирогом, тем самым, примирительным.

Даша привычно рухнула в кресло. То, постаревшее на дюжину лет, печально скрипнуло под ней.

— Рассказывай!

Тая села в кресло напротив и лишь спросила, разливая чай:

— О чем, Даша?

— О Зимовском, конечно, — удивилась Даша. — С Семеном Васильевичем мы все решили, так что не смей даже волноваться об этом — вылечим или я не Сумарокова! А вот ты и Зимовский… Тут есть опасения. Ты же упрямая и ничего не видящая дальше своего носа.

— Я очень даже вижу!

Даша взяла чашку с чаем и обиженно фыркнула:

— Пфф! По Зимовскому видно! Мы с девочками вчера чуть от любопытства не умерли. А ты трубку не брала! — Даша подняла глаза кверху, словно вспоминая что-то очень приятное. — Но как ты бежала! Как ты бежала от него! Как подраненная лань бежит от охотника и знает, что она принадлежит только ему.

Тая чуть чаем не подавилась — вот ланью её еще не называли. Метелица чаще её скунсом из-за вечного медицинского запашка называл, а Кошкин ласочкой и бешеным енотиком — за привычку постоянно мыть руки и всех заставлять это делать, особенно перед едой.

— Даша, кто-то слишком много читает любовных романов. Я бежала не от него, а за магмодом.

Та лишь махнула рукой, мол, пустое все.

— Он тебе уже сделал предложение? Вы уже целовались?

Тая не выдержала — иногда Дашино любопытство переходило все пределы:

— У него пасть, между прочим. Магмодам с поломкой оборота запрещено жениться, и то самое, на что ты так намекаешь, тоже запрещено.

Даша даже выпрямилась — магмоды её явно не интересовали:

— Тая! Я про Илью говорю. Андреевича. Он в тебя влюблен еще с юности. Помнишь, как он смотрел на тебя всегда? — Тон её снова стал мечтательным: — А как на дне его рождения вы должны были открывать танцы первой парой! Это было так романтично… Он в костюме, ты в чем-то розовом… А ты взяла и обозвала его на весь зал. И вам с Семеном Васильевичем пришлось спешно покинуть дом Зимовских.

Тая не стала говорить, что перед тем, как обозвать его, она три раза просила не дергать её косу и семь раз проглотила его любимое обращение к ней «аmanita phalloides». Сам он phalloides.

Даша же неслась на всех парах, неотвратимая, как маглев:

— Как ты можешь быть настолько слепой.

— Даша, а как ты можешь быть настолько слепой, чтобы не видеть очевидного? Я ему не пара. Он титулован, я нет. Он богат, я нет. В Золушку, прости, не верю — Золушка к твоему сведению была родовитого происхождения. Если Зимовский пытается всех убедить в том, что без ума от меня, то все просто: ему что-то от меня надо.

Даша отмахнулась:

— И что ты ему можешь дать, кроме неземной любви?

Это было обидно, но хорошо хоть Даша сама все понимала — дать Зимовскому Тая ничего не могла. Она знала, что Даша простит любой тон, но все же подавила в голосе обиду.

— Вот именно, что ничего. Потому его интерес ко мне странен.

— Куда делась та романтичная девочка с огромными глазами и длинной косой?

Тая не стала говорить, что никогда не была романтичной. С ее дедом скорее подозрительной вырастешь или с чувством вечной вины. Она взяла паузу, делая глоток чая.

Даша как несмышленышу стала выговаривать:

— Он любит тебя, и чем ты быстрее это поймешь, тем быстрее вы станете счастливы.

— Он тебя своим адвокатом нанял?

— Я адвокат любви, а не его! На меня даже мой Сумароков так не смотрит, как Илья на тебя. Это все видят.

— Не все. Я не вижу.

— Так увидь! Ты же не змейка, ты не оцениваешь мужчин, как та же Альбина или Вероника по толщине кошелька и карьере. Позволь себе стать счастливой. Не слушай сплетни о Зимовском. Просто слушай свое сердце.

Таино сердце вопило, что от Зимовского надо держаться подальше. Тая принялась вилкой отламывать кусочки пирога. Аппетит снова пропал.

— Ох, Даша. Не знаешь ты Зимовского… Он, между прочим, считает, что твой муж тебя хочет убить.

Даша рассмеялась, громко и заливисто.

— Илья упрям! Он мне уже говорил, что я убьюсь Сумарокову на радость, если буду так вести себя за рулем.

— Он в чем-то прав.

— Я аккуратна, — посерьезнела Даша. — За четыре года ни одной аварии, между прочим. Давай уговор: я перестаю сидеть в телефоне за рулем, а ты присмотришься к Зимовскому?

Пирог ломался на все более мелкие кусочки, показывая яркие кусочки цукатов, аппетит не возвращался, а от Даши теперь зависела жизнь деда, и спорить с ней не хотелось. Только и о Зимовском говорить тоже… не хотелось.

— Ты решила стать свахой?

— Я хочу погулять на твоей свадьбе, подруга! Это законное желание.

Тая с извращенным интересом спросила:

— А все барышни обязательно должны выходить замуж?

Даша крайне серьезно сказала:

— Зимовский не простит себе рождения бастарда.

Тая замерла — Даша её потрясала. Черт побери, надо было самой до посинения ругаться с дедом, авось бы сдался рано или поздно. Даша обиженно посмотрела на нее:

— Тая! Ну что за глупости. Это нормально — желать счастья подруге. Это нормально — мечтать о детях. Я вон… — Даша замолчала, делая глоток за глотком. Тая тоже молчала, не подталкивая подругу к откровенности.

— Я вон…

Даша с громким стуком поставила чашку на стол.

— Я… Ох, Тая… Четыре года как все пытаюсь, а бесполезно. Сумароков уговаривает, что все в порядке, а я скоро на стену полезу, — она закончила как-то весьма растерянно. — Тая… Ты… Ты же луговушка.

— Да.

Тае бы порадоваться, что тема сама собой поменялась, но… Все стало только хуже. Даша, глядя в чашку, выдавила из себя:

— Ты можешь мне и Сумарокову помочь? Я слышала, что есть ритуалы плодородия. Что луговушки на многое способны.

— Даша… У меня нет дара, — Тая сжала руки в кулаки. По полу потек иней, только его видела лишь Тая. — Я бы помогла, но не могу. Прости, Даша.

— Я понимаю. Нет, так нет, — расплылась в фальшивой улыбке Даша. — Я не в претензии.

Тая отвела взгляд в сторону. Теория Зимовского о Сумарокове в свете того, что у Даши не получается забеременеть, стала как-то более реальной, что ли. Княжеский род должен продолжаться чего бы это ни стоило, а разводы до сих пор сложны и возможны только в случае доказанных супружеских измен. Тот, кто изменил, права повторного брака лишается. Бесплодие — тоже повод для развода, но там надо выждать огромный срок и доказать, что приложил все усилия для лечения. Не вариант. Вообще. Монастырь и авария проще в разы и реальнее.

— Я присмотрюсь к Зимовскому, — сказала Тая внезапно даже для самой себя. — А ты будешь выключать телефон перед вождением. Договорились?

Даша расцвела в улыбке:

— Договорились! Все равно тут глушат паутинку. Сегодня так ни разу и не удалось войти в молнеграмм. Там поди столько всего произошло, а я и не знаю!

Тая рассмеялась: и правда, как жить с этим!

Даша косо посмотрела на нее и вздохнула:

— Вот тебе бы только смеяться надо мной, а ведь молнеграмм — это рабочая платформа, на которой можно найти ответы на все вопросы.

— Что за минутка рекламы? — удивилась Тая.

Даша, уверившись, что Зимовский попал в хорошие Таины руки, потупилась и призналась:

— Я ищу кое-что.

— Не расскажешь — я не смогу помочь.

Да-да-да, это были слова Зимовского, но Тая и сама придерживалась подобного убеждения, когда дело касалось не её проблем, конечно. Дед приучил её решать все самой.

— Понимаешь… Вероника… У неё муж пропал.

— В смысле?

Дашу прорвало — не умеет она держать тайны в себе:

— Он выехал в Змеегорск на неделю раньше Вероники, но тут его так и не видели. А Вероника странные фоточки начала выкладывать в молнеграмме.

— Насколько странные?

У них с Дашей слишком разные понятия странного.

— Она словно примеряет на себя образ вдовы. Заранее. Фотографии в «стории» были в черных одеждах. Она никогда до этого не любила этот цвет. Это странно… Хуже того… Она даже заявление о пропаже человека не подала — я у Зимовского спрашивала! Он сказал, что пока нет заявления — он помочь не может, а я не родственница, от меня не примут, пока жена в наличии… Я хочу понять, что происходит у Вероники. Она серьезно не ищет мужа или отчаялась. Или даже… Радуется.

Тая нахмурилась:

— Как такому можно радоваться? Я не понимаю.

— А что понимать? Её муж попал на войну, когда она уже заканчивалась почти — Константинополь брали. Всем было ясно, что мы победили. А Орлов взял и согласился на магмодификацию. Еще и Веронику не поставил в известность. Точнее, поставил, но она была против: что люди подумают! Его это не остановило. И вот, они с Вероникой уже четыре года как кошка с собакой жили. Живут! — тут же поправилась Даша. — Надеюсь, он жив, просто пошел в бега от такой жены.

— В бега идут в основном жены, а не мужья. Ему-то зачем? Все деньги и земли всегда на муже.

— Вот так, Тая.

— Ты не знаешь, какая у него была модификация?

— Нет, конечно, но могу спросить Сумарокова. Спросить?

— Спроси, — мрачно сказала Тая. Как-то на душе тошно стало от таких вот Вероник. У нее муж пропал, а она не считает нужным об этом сообщать властям, а у Зимовского нет тела, нет дела. Нет заявления о пропаже, искать никто и не будет.

Даша тут же достала походник и принялась открывать все подряд: молнеграмм, словицу, еще какие-то программы, словно что-то могло работать при подавленной паутинке.

— Дурацкий молнеграмм! Он мне нужен, а он не работает. Я уже столько «сторий» пропустила, уму непостижимо… Меня мои подписчики уже потеряли, наверное.

Тая спряталась за чашкой с чаем — ей бы Дашины проблемы. Ей своих хватает — одна колыбельная чего стоит.

Даша ушла почти в шесть, когда Глаша уже подумывала звать всех к ужину. Стоило двери закрыться за Дашей, как дед четко, строго сказал, глядя мимо Таи:

— Я все еще жду извинений!

Тая заставила себя улыбнуться — вот так и живем, от ссоры к ссоре. И лишь Зимовский почему-то заметил настоящий характер Семена Васильевича.