19

Сладкая, охренительная, манящая. Она в его руках, она выгибается от его ласк, она стонет, так невероятно сексуально стонет…

О чем он думал тогда, мудак, отпуская ее? Вот уж точно, мудак… Теперь у нее какой-то Генри… Сам виноват.

Он тогда испугался. Банально струсил силы своих эмоций. После невероятного, лучшего в его жизни секса, так не хотелось возвращаться в реальность.

Непосредственная (мать ее!) начальница позвонила некстати. Или кстати?

У него и правда было задание. Не особо сложное, но определенно хреновое.

А чего еще ожидать от этой ебнутой бабы?

Майк тогда даже задумался о том, что, может, этой стерве подогнать нормального мужика? Ведь явно недоебон. Может, братуху?

Но нет, какой бы ни был Дэнни дебил, но все же его брат, и отдавать его на растерзание бессердечной стерве было нельзя.

Пока работал, пару-тройку дней было не до звонков.

А когда все закончилось… Зассал. Испугался. Не мог понять, что делать дальше.

С девочкой нельзя было, как с обычной шмарой: потрахал и отправил домой. А других отношений Майк не знал. И не хотел, наверно, знать…

Малышке будет лучше без него.

Нахера он ей, такой? Он не изменится, он коп и будет копом до самой своей смерти. Скорее всего, не от старости, с его-то характером…

Зачем ей эта нервотрепка? Она вон где учится, у нее вся жизнь впереди, а он…

Примерно таким образом Майк тогда думал. И решил не звонить. Пускай обидится, решит, что он мудак. Он такой и есть. Мудак. Пусть так будет.

Он тогда, конечно, нажрался, как же без этого? Умотал на уик-энд к братухе, устроил дебош в местном баре, где все были в курсе, что за это стихийное бедствие — братья Ричеры, и привычно жались по углам, пока Дэнни не вырубил его и не уволок в свою халупу. Потом Майк еще сутки пил, доставая безответного брата слезливыми признаниями в любви и жалобами на злую судьбу, что не дает ему быть с его ведьмочкой.

Дэнни, дико удивляющийся такому Майку, слушал, не перебивая. Потом, на исходе третьих суток, загнал уже потерявшего человеческий облик брата в ледяное озеро, отпоил какими-то травами и привез обратно в город, где сдал в участок прямо на руки непосредственному (что ее черти задрали!) начальству.

Та, заинтересованно косясь на плечистого, хмурого больше обычного Дэнни, велела утрамбовать старшего Ричера в камеру, до окончательного протрезвления.

Майк полежал еще сутки на казенном пайке. Протрезвел. Убедил себя в правильности принятого решения.

И жизнь потекла, как раньше.

То есть хреново, с частыми вкраплениями откровенного дерьма. Майк ни о чем не жалел. Он знал, что все сделал, как надо. Как лучше. Для нее же лучше. А то, что каждую ночь ее видит во сне, так это пройдет, это все херня. Он взрослый, серьезный мужик. Он не будет страдать по какой-то мелкой девке.

Майк почти убедил себя в этом, когда судьба (тоже баба на редкость мерзкая!) занесла его по делам к прокурору, и, стоя в лифте, он услышал ее нежный голосок, воркующий с каким-то, мать его, Генри!

Он не смог выйти на своем этаже. Просто не смог. Он не знал, как он будет с ней разговаривать, вообще не думал ни о чем. Только слушал, смотрел, чувствуя, как тело заливает дикой, неконтролируемой волной желания. И злости.

В этот момент он понял, что все его попытки забыть ее просто смешны, что он полный кретин, и пусть так, но больше он ее не отпустит.

Никогда. И пусть будет, что будет.

Он посмотрит, где она выйдет, подождет ее, потом все-таки поговорит. Он сделает все, чтоб она простила его. Потому что только с ней Майк Ричер реально чувствовал себя живым. А потом судьба (за что она так его, сучка?) опять показала свой бабий оскал, отключив электричество.

И пришлось решать.

И действовать.

Быстро.

Он вел себя как идиот, мудак, дебил. Но сдержаться было просто нереально.

Слишком манящая, в этом своем сексуальном прикиде, слишком раздражающая этой своей непокорностью, язвительными фразами.

Слишком близко.

Девчонка сопротивлялась, отталкивала, бросала в лицо злые, правильные слова. Но хотела, хотела его, он по глазам видел. И это скрытое, сдерживаемое желание заводило так, что остановиться было просто нереально.

Майк, не слушая больше ее возражений, опять прижал сопротивляющуюся Анну к себе, подтянул ее ногу повыше, к своему бедру, рискуя разорвать эту секси-юбку по шву. Плевать, что их увидят, на все плевать…

Но тут опять вмешалась судьба, доказывая лишний раз, что она определенно баба и сто процентов сука.

Лифт дернулся и поехал вверх.

Они замерли, глядя друг другу в глаза, не разрывая объятий. И приходя в себя от морока. Потом Майк нехотя разомкнул руки, напоследок огладив аппетитную попку, возвращая юбку на место.

Анна лихорадочно приводила себя в порядок, вытирая размазавшуюся помаду, приглаживая разлохмаченную грубыми руками Ричера прическу. И все равно выглядя основательно не в себе.

Двери лифта наконец открылись. На площадке, слава богу, никого не оказалось.

— Пойдем по лестнице, че-то мне на сегодня лифтов хватит, — заявил Майк, подхватывая девушку под локоть и твердо направляя в сторону двери.

— Куда? — Анна попыталась упереться, — я не пойду с тобой, у меня практика…

— Да какая, блядь, практика, ты глянь на себя, у тебя такой вид, будто тебя только что выебали, — рассмеялся Ричер, по-прежнему с неотвратимостью паровоза таща ее к лестнице, — позвонишь, скажешь, что в лифте застряла и пошла к врачу. Что у тебя эта… блядь, как ее?

— Клаустрофобия? — робко подсказала Анна, бессильно болтаясь чуть позади него и едва успевая переставлять ноги в неудобных, но таких красивых туфлях.

— Во-во… она самая…

Ричер тащил Анну по лестнице вниз, по пути остановившись на площадке, чтоб опять вжаться в ее тело, притиснуть к стене, бесцеремонно впиться в губы.

— Майк, — как только появилась возможность говорить, прошептала Анна, уже смирившись с его стихией, безумной и неконтролируемой, и со своим бешеным ответом на искушение. Ничего не исправить, никак не получается противостоять ему. Значит, просто плыть по течению… Но… Ему-то это все зачем? И что дальше? — Зачем, Майк?

— Я уже тебе все сказал, — Ричер выдохнул, погладил Анну по припухшим губам, а затем потащил ее дальше по лестнице, не считая нужным углубляться в объяснения. Ведь все и так понятно, по крайней мере, ему.

Но вдруг внезапно остановился, рывком поворачивая девушку к себе, твердо глядя в глаза:

— А этого… Генри я еще разъясню.