25

Анна, открыв рот, с ужасом смотрела на бойню (по-другому не назвать), не пытаясь даже шевелиться.

Майк не дрался. По крайней мере, это не было похоже на драку, такую, какой ее девушка видела в кино. Происходящее было не зрелищным, не красивым. Майк даже не особо двигался, ворочаясь, как медведь в берлоге, в ограниченном пространстве лаунж-зоны. Но крепкие здоровенные мужики отлетали от него в разные стороны, как кегли. Один кувыркнулся вниз по лестнице.

Цезарь, тоже наблюдая мгновенное побоище и матерясь по испански, достал пистолет.

Огромный! Черный!

Анна взвизгнула от ужаса, дернулась вперед, пытаясь предупредить, но этого не требовалось, похоже.

Ричер все сам увидел.

И среагировал вовремя. Мгновенно.

Секунда — Анна отлетела в одну сторону, на мягкие сиденья, попой вверх, Мартинез со сломанной рукой, воя, скалился на пол, пистолет отбросили к стене.

Анна барахталась в подушках, пытаясь выбраться, подворачивая ноги на высоких каблуках, а затем почувствовала, как ее вздернули вверх, таща за многострадальный локоть, на котором уже проявились следы от пальцев Цезаря.

Лестница, кухня, задний двор.

Все крутится перед глазами, летит.

Мозг отключается.

Анна осознала только, что за руку ее тащит Майк, поэтому не сопротивлялась. Да и не могла, даже если б хотела.

Поворот.

Еще поворот.

Выдох.

Майк прислонил ее к стене, придерживая, чтоб не упала. Привалился рядом, тяжело дыша.

— Блядь. Че-то я старый стал.

Выровнял дыхание и повернулся к Анне.

Медленно. Всем телом.

Анна, которая до этого стояла с закрытыми глазами, стараясь удержать равновесие и не стечь обессиленно по стене, почувствовала его внезапно изменившийся ритм дыхания и замерла.

Открыла глаза. И опять зажмурилась. Потому что Майк смотрел невероятно страшно. Зло, яростно, бешено.

Так, словно сейчас бить будет.

— Ну? И че это блядь, такое?

Ох, какой голос жуткий… Холодный такой, до дрожи.

Так… Надо собраться, надо ответить…

— Майк…

— Не, погоди. Сейчас обрисую.

Он замолк на минуту, все тем же невозможным взглядом прожигая ее насквозь, заставляя бледнеть, краснеть, а может, и зеленеть даже (темно, не понять…), явно сдерживая себя, потом начал говорить.

Тихо, размеренно, безэмоционально. И дико страшно.

— Ты послала меня нахуй. Ладно. Ладно. Ты свалила с какими-то уебками (я кстати, проясню, кто это, имей в виду) в самый отстойный гадюшник города. Вырядившись, как «Девочка — у меня все в первый раз, ебите меня». Ты пошла наверх с самым упоротым мудаком, которого только смогла отрыть в этой дыре. На че ты рассчитывала? Хотела, чтоб тебя поимели прямо там? Приключений хотела? На свою жопу?

Анна с ужасом смотрела на него, выставив вперед ладошки в глупой попытке защититься, отклоняясь назад, насколько возможно, потому что Майк, несмотря на спокойный, змеиный, так не похожий на него тон, наклонялся к ней все ближе, вжимая ее в стену.

Это было страшно, невозможно, невыносимо.

Это нереально возбуждало.

Анна чувствовала, что еще немного, и он ее…

Что? Ударит? Толкнет? Или?..

Она все еще не могла прийти в себя от стресса, от пережитого ужаса, от драки, свидетельницей которой она была, от вида дикого Майка в эпицентре урагана, создаваемого им.

Это было неправильно и противоестественно, но Анна поняла, что она невозможно возбуждена, что еще чуть-чуть — и по ногам потечет.

Майк, все еще выговаривающий ей, увлекшийся воспитательной работой, внезапно замолчал, глядя в помутневшие, с расширенными зрачками глаза.

— Ты приняла там что-то?

Анна облизнула губы, помотала головой.

Майк поймал ее за подбородок, внимательней всмотрелся в лицо. Потом широким длинным жестом провел от груди до живота, скользнул под юбку, дотронулся до насквозь промокших трусиков. Анна не смогла сдержать стон.

Майк, все еще не сводя с нее удивленного взгляда, вытащил руку, задумчиво облизнул пальцы, которыми трогал ее.

— Это че? Ты че?

Анна ничего не говорила, только тяжело дышала, так тяжело, что легкие, казалось, сейчас взорвутся, неспособные перекачивать воздух, ставший вдруг вязким, как кисель.

Майк постоял еще немного, видно, на адреналине туго соображая, сопоставляя данные… А затем…

— Бля-а-а…

Майк резко дернул ее на себя, опять обшарил жадными руками, заглянул еще раз неверящим взглядом в темные мутные глаза, и, прочитав там окончательный ответ, разрешение, просто слетел с катушек.

Анна застонала громко, несдержанно, когда почувствовала, как ее буквально вдавливают опять в стену, грубые руки пробираются под юбку. Услышала треск белья, Майк не собирался нежничать, не мог просто.

Сильные руки, пачкая белое платье и бедра чужой кровью, подняли под ягодицы, сухие жадные губы впились в шею, кусая, оттягивая кожу, даря сладкую, возбуждающую боль.

Еще один рывок.

Бо-о-оже…

Он дико горячий, просто огненный внутри нее, он рычит, двигаясь, еще больше заводится, слыша ее короткие вскрики, отдающиеся эхом в пустом узком переулке.

Он не занимается с ней сексом, не занимается любовью.

Он ее имеет. Ебет. Трахает.

К этому действию, животному, дикому, подходят только грубые, жесткие определения.

И ей хочется, чтоб он был именно таким, грубым, жестким, жестоким даже. Чтоб делал больно. Так больно, так сладко…

Перед глазами все время сцена драки, рычание зверя, бешеный взгляд.

Она не знала его таким. Не видела. И теперь просто сходит с ума. С ним. От него. Такого.

— Сучка, ты просто сучка, — рычит он ей на ухо, кусая за шею, за мягкую нежную мочку, — ты не посмеешь так больше, никогда, никогда…

— Да, да, да… — Анна захлебывается эмоциями, сладостью, охренительным ощущением своей слабости перед ним, своей, такой невероятной, такой чувственной беспомощности.

Она понимает, что еще чуть-чуть — и ее разорвет просто от дикого, невыносимого желания.

— Майк! — кричит она, сжимая его бедрами, обхватывая за бычью шею, лихорадочно слизывая пот с его виска, — Майк! О Боже!

Он понимает, ускоряется еще больше, делая больно, и эта боль выводит ее на новый уровень ощущений, и Анна кричит, кричит, выгнувшись, ударяясь затылком о кирпичную грубую стену, и не ощущая этой, такой незаметной боли за дикой, накрывшей ее с головой волной удовольствия.

Майк как раз успевает кончить, рыча и матерясь, и поставить ее на ноги.

И даже платье на ней успевает одернуть.

За минуту до того, как его принимают копы.