27

Дэнни свой голос, предлагающий посмотреть его татухи, услышал словно со стороны. И охренел.

Нет, охренел-то он уже давно. Наверно, с того самого момента, как предложил показать озеро. Или даже раньше. Когда увидел ее во дворе своего дома.

Все утро, после ее появления он был словно в помрачении. Чего-то говорил, глупо рассматривал, вообще вел себя, как дикарь, в жизни баб не видевший.

И вот теперь явно была кульминация этого бреда.

Финал.

Финиш.

И явно он надышался чего-то, пока шел к озеру, и сам не заметил, потому что в нормальном, обычном состоянии позволить кому-то, а уж тем более привлекательной женщине, рассматривать свои татухи, свою спину, он бы не позволил.

А тут сам предложил.

Может, она ведьма? Ведь повело-то его, когда в ее глаза заглянул. Конкретно так повело. И совершенно снесло башню, когда смотрел, как она воду из озера пьет, и на грудь проливает.

И прозрачные капли текут по шее, забираясь за край майки.

И как-то очень легко представилось, что эти капли скользят до ложбинки между грудями, и ниже, по животику…

И дико, до одури захотелось сдернуть с нее эту здоровенную широкую майку, и посмотреть, не расходятся ли его фантазии с реальностью. И потом слизать с нее эти прохладные капли. И почувствовать вкус воды, смешанный со вкусом ее кожи. И…

И тут она пошатнулась. Дэнни не думал, чисто на инстинктах оказываясь рядом подхватывая ее.

И разглядывая жадно.

И, особо не вслушиваясь в ее бормотание, аккуратно ведя к берегу. Нехер. Упадет еще. Дэнни по себе знал, что бывает, когда с жары попадаешь в такую ледяную воду.

Запросто судорога, а внизу водоворот, и даже крикнуть не успеть.

И привел на берег, и стоял, борясь с собой, уговаривая себя, кляня последними словами.

Надо отпустить, вон уже руку выворачивает.

Надо. Но нереально.

Че? Птица? Какая?

И дальше этот тупой разговор.

И его глупое предложение.

Он еще раз внимательно посмотрел ей в глаза, сжимаясь от желания повернуться и уйти. Вот это точно было бы глупо.

Она хочет посмотреть его демонов? Он ей покажет.

Дэнни поднял руки и быстро снял рубаху через голову.

И повернулся спиной.

* * *

Доун не ожидала такого резкого движения. Она думала, что он сначала расстегнет пуговицы, и, может, приспустит рубашку с плеч, но он взялся двумя руками за ворот сзади и по-мужски быстро стянул ткань через голову.

И Доун задохнулась, забыла как дышать. Всего секунду он стоял к ней лицом, потом повернулся. Но этого мгновения хватило, чтоб оценить грудь, разворот плеч, подтянутый живот. Подтянутый постоянной тяжелой работой на воздухе, жизнью в движении, а не тренировками в зале, как у многих ее знакомых.

Он повернулся спиной, и Доун резко выдохнула слишком долго задержавшийся в груди воздух.

И, ни слова не говоря, протянула руку и провела пальцами по бороздкам (это пряжка ремня, металлическая, острая, края срослись неровно), по полосам (это, скорее всего, что-то тонкое, пластиковое или резиновое, возможно, шнур от бытовой техники), по круглым, довольно кучно расположенным шрамам (здесь однозначно ожоги от сигарет)…

И по татуировке. Два демона, застывших в вечной схватке. У них не будет покоя, перемирия.

Дэнни не двигался, только дышал трудно, шумно сглатывая, когда она прикасалась к нему, проводила пальцами по спине, по следам его прошлой жизни. В которой его долго мучили, избивали. Маленького совсем, шрамы старые. И ожогам не меньше десятка лет.

Дэнни задержал дыхание, потом повернулся, тоже резко. И посмотрел в глаза.

Доун не знала, чего он ждал, но явно не сочувствия, не унизительного аханья, не слез. Она и не могла так среагировать.

Она просто молча смотрела на него, не задавая ненужных вопросов, не собираясь ничего выяснять. Это все неважно. Не важно. Важно другое. То, с чем она не может бороться, просто неспособна. Бороться. Сейчас.

Доун сделала крохотный шажок, сокращая расстояние между ними до минимального, и положила прохладную, все еще влажную от озерной воды ладонь ему на грудь.

Дэнни перевел взгляд на ее руку, потом опять посмотрел в глаза, словно спрашивая.

И получая разрешение.

И моментально накрывая ее плечи своими большими ладонями, прижимая к груди, обжигая голой кожей. Задерживая на миг дыхание, все еще не веря, не веря…

И втягивая подрагивающими ноздрями ее аромат, находя, наконец уже, ее губы, холодные, свежие, мягкие, раскрытые для него.

Доун не смогла стоять на ногах, полностью повиснув в его руках, когда Дэнни поцеловал, нет, не поцеловал, ворвался в ее рот, завораживая диким напором, жадностью своей, своим вкусом. Низ живота, и так уже каменный, теперь просто разрывался от боли, требуя разрядки. Здесь. Сейчас.

И плевать, плевать на все, вообще на все! Ничего в мире нет.

Только его руки, так сильно, так горячо сжимающие, обласкивающие ее плечи, спину, талию, спускающиеся к застежке на джинсах, забирающиеся вниз, все ниже и ниже, за кромку белья, стаскивающие одежду, высвобождающие ее ногу из штанин с тем, чтоб подхватить под бедро и задрать повыше, себе на талию.

Только его губы, так жадно исследующие ее шею, ключицы, грудь, прямо через майку, прямо через мягкий спортивный лифчик прикусывающие соски, уже ставшие невозможно чувствительными и жесткими.

Только его глаза, темные, глубокие, охватывающие, кажется, ее всю, с ног до головы, заставляющие млеть, томиться, хотеть его так сильно, как никогда, никогда…

Доун почувствовала под спиной мягкую траву, и только тогда поняла, что уже лежит, а Дэнни, чуть отклонившись, широкими, ласкающими движениями оглаживает ее от шеи и груди, легко касаясь чувствительных сосков и заставляя ее несдержанно стонать, и до бедер, стаскивая белье, отбрасывая в сторону. Когда он успел снять с нее майку и спортивный топ, Доун не уследила.

Она вообще ни за чем не могла уследить сейчас, полностью отдавшись своим эмоциям, ощущениям, так долго сдерживаемому желанию.

Дэнни не торопился, словно хотел запомнить ее такой, разнеженной, раскинувшейся для него, ждущей.

Она нереальна. Она, блядь, ему снится, это точно. Ну не может ее случиться в его реальности. Не может просто такого быть.

Тем не менее, вот она. И Дэнни никак не насмотрится, не натрогается, не наощущается… И все время, все то время, пока целует, пока раздевает, пока укладывает прямо на траву на берегу озера, ожидает подвоха.

Пиздеца какого-нибудь.

Что одумается она. Что очнется. Что оттолкнет.

Но ничего не происходит.

Она лежит под ним, смотрит этими невозможными озерными, омутными глазами.

Ждет. Его ждет.

Она — его.

И даже если это сон, то он, блядь, просыпаться не намерен. Пока не насладится. Пока не получит. Пока не возьмет все, что она ему отдает.

Она сдавленно вдыхает, когда он входит в нее, не отрывая горящих глаз от тонкого нежного лица, жадно впитывая эмоции, и резко выдыхает, когда он начинает двигаться, не быстро, пробуя, подстраиваясь, интуитивно верно понимая, как ей надо, как ей хочется, как ей больше всего нравится.

Доун смотрит в глаза, обнимает за загорелую шею, проводит руками по отросшим небрежным волосам, притягивая к себе. Так хочется его опять поцеловать, почувствовать вкус его кожи, его пота, его губ. Он наклоняется ниже, впивается зубами в тонкую кожу на шее, шумно сопит, не прекращая сильных, размашистых движений, подхватывая ее под талию, прижимая к себе еще сильнее, меняя угол проникновения.

И от этого Доун просто сходит с ума, стонет все громче, сбивчиво упрашивая двигаться сильнее, быстрее, еще быстрее, еще… Пока не кричит совсем уже несдержанно, сжимая его бедрами, выгибаясь под ним.

Эхо от ее крика разносится по всему озеру, и вполне возможно, что кто-то может прийти, поинтересоваться, кого здесь убивают, но плевать. Плевать. Пле-вать!

Потому что хорошо. Потому что так хорошо, как никогда, ни с кем… Потому что, едва отдышавшись, хочется еще. Потому что не насытилась.

Дэнни понимает без слов. Нахрена слова, когда все так… Так, как в сказке, которых ему в детстве не читали.

У нее тонкое, мускулистое, нежное, короче, пиздец, какое шикарное тело, обвивающееся вокруг него змеей. И голодные, хищные глаза. Как у пумы.

И он теперь точно знает, чего она хочет. Потому что он хочет того же, и не меньше. И он дает ей то, чего она хочет, еще раз. Уже по-другому, уже грубее, уже жестче. Потому что знает, что она будет не против.

Что она будет за.

Хищница. Кошка.

И вся неловкость, все глупое ожидание тотального пиздеца исчезает. И, что бы ни случилось, не вернется уже.

Дэнни не особо помнит, как они выбираются из леса, как он оставляет этому пьяному, все еще валяющемуся в счастливой отключке говнюку, своему брату, записку, чтоб не терял. Как сажает Доун в машину и везет к ней, по пути останавливаясь, потому что ну невозможно же она хороша, с этими своими закусанными распухшими губами, с этими свежими (его!) метками на шее, с растрепавшимися темными волосами. Так хороша, что терпеть нереально. Да и незачем.

Потому что она только за.

* * *

Доун теперь прекрасно понимает, что значит, сойти с ума.

От страсти, от любви, от желания. Как в романах, смешных дамских романах, описывающих нефритовые стержни и пылающие пещерки. Она фыркала всегда, когда ее мать читала их. И смеялась над одноклассницами.

Она не думала, что с ней это произойдет.

Но вот она.

Едет к себе с самым охренительным мужчиной в своей жизни, звоня по дороге на работу и беря неделю отпуска. И ее отпускают, без звука, потому что она уже долгие годы не брала ни дня, даже по болезни.

Они захватывают продукты со стоянки супермаркета, где она только сегодня утром(а кажется, вечность назад, в другой жизни) увидела пьяного в дым Ричера.

Они поднимаются в лифте, обжимаясь нетерпеливо, как подростки.

И, жадно обхватывая, изучая, нацеловывая своего (ох ты ж боже мой! своего…) мужчину, Доун понимает, что ни одна минута из вырванной зубами у начальства недели не пройдет впустую.

Что она не успокоится, пока не поимеет этого шикарного, неизвестно за какие заслуги посланного ей мужчину во всех двух комнатах, кухне, ванной, балконе, на всех поверхностях своей квартирки.

И она успешно, очень успешно претворяет свой грандиозный план в жизнь, собираясь взять еще дополнительную недельку, потому что маловато, маловато будет!

Когда все ее надежды на продолжение обламываются одним телефонным звонком.

Долбанный скот — Ричер!