ГЛАВА 2

В машине гораздо прохладнее, чем на улице – включен климат-контроль. Хочется думать, именно от этого, а не по какой-то другой причине я, разморенная жарой, ежусь. Скрещиваю на груди руки, прохожусь ладонями по предплечьям, параллельно с тем судорожно вспоминая заготовленные слова, но на ум, как назло, ничего не приходит. Непонятно, какого черта меня так сильно сбивает с толку происходящее. Может, потому что Кир действительно до того изменился, что его теперь не узнать. Кажется, он даже пахнет иначе. Парфюм мальчишки такой же навязчивый, как и его внимание. Отвернувшись к окну, я чувствую на себе его прямой немигающий взгляд, от которого в затылке будто щекочет. С каждой секундой мне все сложней игнорировать циркулирующую в салоне авто дерзкую энергию молодости.

– Прими мои соболезнования.

– Еще скажи, что тебе жаль.

Резко оборачиваюсь и будто с разбега падаю в синь его глаз. Выходит, кое в чем Кир остался верен себе – он такой же адски прямолинейный, как и в нашу первую встречу. А я надеялась, что с возрастом это пройдет. Даже интересно, как ему с этим живется.

– Моя жалость не распространяется на твоего отца.

– Тогда кого ты жалеешь? Неужели меня?

От ворот до дома ехать всего ничего. Машина плавно останавливается. Сейчас, когда Кирилл превратился из подростка в мужчину, я совершенно не понимаю, как выстраивать наше общение дальше. Прежний формат здесь явно не прокатит, а новый я пока не подобрала.

– Не жалею. Сочувствую. Это разное.

– Я в порядке. Спасибо, Аня.

Удивительно, как в зависимости от обращенного к тебе взгляда меняется восприятие слов. В глазах Кира нет ни благодарности, ни теплоты. Его психолог утверждал, что у мальчика практически полностью отсутствует эмпатия и необходимость в привязанностях. Его «спасибо» ничего не значит. Он просто говорит то, что предписывают в данном случае социальные нормы, посредством которых эмоциональные инвалиды вроде Кирилла взаимодействуют с этим миром, вынужденно мимикрируя под нормальных.

Господи, как сложно-то!

– Это тебе спасибо за то, что позволил увидеться с Аришей.

– Она расстроена. Ей нужна мать. Тебе не за что меня благодарить. Пойдем.

Кир наклоняется через меня и открывает дверь, как будто я сама не смогла бы. Растерянно ступаю одной ногой на тротуарную плитку. Кир придерживает меня за предплечье.

– Только ничего ей не обещай касательно будущего.

– Почему? – напрягаюсь в момент.

– Потому что сперва нам нужно поговорить.

– О чем? Виктор мертв. Я хочу… – осекаюсь, услышав за спиной плаксивое:

– Кирилл!

Пулей вылетаю из машины навстречу Ари, но Кир умудряется меня опередить.

– Привет, мелкая, – подхватывает мою дочь на руки. – Как ты? Я приехал сразу, как только смог. Реветь будешь? Ну, ладно. Реви, если хочется.

Как зачарованная, кошусь на то, как Кир укачивает в руках Аришу. Кир… Укачивает мою дочь. Меня же та как будто даже не замечает. И это больно. Мучительно. Невыносимо. Нет, конечно, я понимала, что встреч раз в неделю совершенно недостаточно для того, чтобы сохранить нашу близость, но я старалась. Я делала для этого все. Однако теперь, видно, стоит признать – ни черта у меня не вышло. Если уж Кирилл Арише роднее матери, холодный, безэмоциональный Кирилл... Я провалила миссию.

Сжимаю пальцы на ручках висящей на плече сумочки, не в силах отвести жадных глаз от этой парочки.

– Что теперь будет? Я так боюсь, так боюсь… – ревет Ариша.

– Все будет хорошо, мелочь. Я же рядом. Ирина Викторовна наябедничала, что ты с утра ничего не ела.

– Я не хочу.

– Голодовка, значит?

– Нет, просто не хочется.

– А я жутко проголодался. И мама с работы. Может, все-таки присоединишься к нам за столом?

Ариша выныривает из своей нычки на плече брата.

– Привет, – машу рукой я.

– Сегодня разве понедельник?

Я зажмуриваюсь, пряча слезы. А чтобы в голос не завыть, как хочется, прикусываю губу. Подумаешь. Ничего не случилось. Ари просто привыкла к тому, что мы встречаемся по понедельникам, и, уж конечно, она не хотела меня обидеть этим замечанием. Никто не виноват, что ее простодушные слова так по мне лупят. И в том, что я опять и опять разлетаюсь на части.

Губы дрожат:

– На понедельниках настаивал твой отец. Сейчас, – глотаю готовое сорваться «когда его не стало», – мы можем видеться чаще, – уверенно заканчиваю я. Кирилл в ответ на мои слова сощуривается. И хоть его взгляд все так же безэмоционален, я словно вживую слышу: «ну, я же тебя просил – ничего ей не обещай касательно будущего!».

Знаешь что? Иди на хрен, мальчик. Это моя дочь!

Достаю из сумочки бумажные салфетки, вынимаю одну и, подойдя к ним поближе, принимаюсь стирать Аришины слезы. К счастью, та безропотно принимает мою заботу. Я почти заканчиваю, когда слышу над головой странное жужжание.

– Блядь! Дроны. Быстро в дом.

Ничего еще толком не понимая, бегу вслед за Воржевым младшим.

– Ты сказал нехорошее слово.

– Мне можно. Я взрослый и разозлился. А вот тебе его повторять точно не стоит. – Войдя в дом, Кир опускает Аришу на пол и проказливо дергает за косичку.

– Я и не повторяю, – задирает нос та. – А почему ты разозлился?

– Потому что некоторые нехорошие люди в поисках очередной сенсации забывают, что наша частная жизнь защищена законом.

Что из этой тирады может понять семилетний ребенок – не знаю. Я в свои семь так точно ничего бы не поняла. Но у моей дочери ответ брата, как это ни странно, вопросов не вызывает. Она очень умненькая и догадливая.

– Это журналисты, да?

– Угу. Несколько дней нам придется нелегко, а потом и от нас отстанут. Потерпишь?

Ариша часто-часто кивает, после чего с жаром обнимает Кирилла за пояс – выше просто не достает. Чувствую себя так, будто была с Виктором в той машине. Прислоняюсь к стене. Обхватываю предплечья чуть выше. Скрещенные на груди руки – как пластырь для израненной души. Даже странно, что меня именно сейчас так сильно накрывает. Раньше ведь, без особой надежды что-то исправить, как-то держалась, а тут, когда появился шанс – сдалась.

– Хочешь выпить? – вдруг предлагает Кир.

– Очень, – хмыкаю. – Но я за рулем.

– Ты можешь остаться здесь.

Ариша поднимает головку и мечется взглядом от Кирилла ко мне, от меня – к Кириллу, внимательно вслушиваясь в наш с ним диалог. За это мне Киру глаза хочется выцарапать, ей богу! Ведь согласиться я не могу – уж лучше сразу удавиться, чем провести здесь ночь. Но если откажусь, Ариша подумает, что я опять ее по доброй воле бросаю.

– Мы это чуть позже обсудим, – цежу сквозь зубы.

– Что ж. Тогда я попрошу накрыть на стол.

– А пока хочешь, я покажу тебе свою комнату? – неуверенно предлагает Ари.

– Конечно, – часто-часто киваю я и перевожу взгляд на Кира: – Мы поднимемся.

Я не спрашиваю. Я ставлю Кира в известность. Это моя дочь. И я буду с ней, я буду бороться, что бы ты по этому поводу не думал.

Ариша берет меня за руку. Меня так колбасит, что приходится контролировать силу, с которой я в ответ сжимаю ее маленькую ладошку. Стараюсь прикрутить одержимость, с которой я наблюдаю за каждым жестом моей маленькой девочки, каждым ее порывистым движением, и не плакать от размазывающих эмоций – щемящей нежности и запредельной тоски по упущенному.

– Это моя любимая мягкая игрушка. Тут я делаю уроки. А это мой старый плед. Папа несколько раз хотел его выкинуть. Хорошо, не успел.

Ариша простодушна, как могут быть простодушны лишь дети. Она совершенно не отдает отчета тому, как ее слова могут прозвучать для посторонних. Это я понимаю, что она не смерти отца радуется, а лишь тому, что ее любимая вещь не пострадала, но кто-то другой мог бы интерпретировать ее слова по-своему.

– Этот плед вязала я, когда была тобою беременна.

– Правда? Очень красиво. А вот я не умею вязать.

Чуть подсохшие глаза Ариши вновь затапливает влага. Она грустит по Виктору, хотя ее, как любого ребенка, довольно просто отвлечь.

– Я тебя научу, если хочешь.

Ариша кивает и даже выдавливает из себя слабую улыбку, но это и отдаленно не та радость, которую она демонстрировала Киру еще каких-то двадцать минут назад. Я стараюсь себя убедить, что в этом нет ничего такого. Ариша скоро снова ко мне привыкнет, и мы еще обязательно все наверстаем. Вот только легче мне почему-то не становится. За ужином я едва могу скрыть собственную подавленность. Что-то я совсем некстати расклеилась. Кинчев бы меня такой не узнал. Стены, что ли, эти на меня так подействовали?

Немного посидев за столом, Ариша убегает смотреть мультики. Мне становится еще более некомфортно. Если она своим щебетом еще как-то разбавляла тягостное молчание, то теперь нас окружает звенящая неуютная тишина.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Ты изменился.

– Таким я тебе нравлюсь больше?

Выгнутая бровь. Бесстрастный взгляд. Господи, как же он меня бесит! Вот какого хрена?

– Ты симпатичный мальчик, Кирилл. И наверняка знаешь это.

Я смотрю прямо в его глаза. Пусть не думает, что ему удалось меня смутить. Хотя, пожалуй, эта его широкая белозубая улыбка все же достигла цели. Чертов псих!

– Да, знаю.

– Мы будем обсуждать твою внешность, или все же вернемся к более важным вопросам?

– Например?

– Я хочу восстановиться в родительских правах. И забрать Аришу к себе.

– Исключено.

Опустив руки под стол, принимаюсь с остервенением теребить край шикарной скатерти, которую, если мне не изменяет память, когда-то я и покупала.

– Почему ты думаешь, что твое мнение в этом вопросе имеет значение?

– Потому что ты, похоже, настолько увязла в жалости к себе, что совершенно забыла учесть интересы ребенка.

Это настолько наглое заявление, что у меня просто нет слов! По крайней мере, цензурных.

– Послушай, Кир. Давай не будем ходить вокруг да около. Я понимаю, чего ты боишься, и…

– Я? Боюсь? И чего же?

– Того, что я, восстановившись в родительских правах, стану совать нос куда не следует.

– Это куда же?

– Но поверь, мне ничего не нужно. Я ни на что не буду претендовать.

– Ты и не сможешь ни на что претендовать, – безжалостно и в то же время ровно замечает пасынок. – На момент смерти вы с отцом были в разводе уже шесть лет.

– Я имею в виду, что не стану претендовать на наследство Ариши! – взвиваюсь я, потому как не могу отделаться от ощущения, что этот пацан специально выводит меня на эмоции. – Мы откажемся от него, чтобы тебе не мешать, – уже спокойнее повторяю я. – Нам ничего не надо, Кирилл. Я просто хочу вернуть дочь. Вот и все.

– Боюсь, Аня, я не могу этого допустить.

– В каком смысле не можешь? Я тебя не спрашиваю! Ты вообще кто такой, чтобы я на тебя оглядывалась?!

Меня все же взрывает! Взрывает холодный тон, которым он мог бы говорить с неразумным ребенком, но никак не со мной. Взрывает написанное на лице равнодушие. В конце концов, это Кир – причина всех моих несчастий. Хотя бы поэтому он мог, по крайней мере, соврать, что ему жаль, а не сидеть вот так – морда кирпичом.

– Во-первых, не ори. У нас ребенок в соседней комнате. Во-вторых, я тот, кто был с Аришей все эти годы. И тот, кто не позволит тебе из-за собственных обид лишить ее причитающегося по праву.

– Чего-о-о? – протягиваю, шокированная его заявлением. – Ты думаешь, я ее чего-то лишу? Я?! Родная мать?

– Ты только что отказалась от Аришиного наследства. Хорошо, что все-таки этот вопрос находится вне зоны твоей компетенции. Чем дольше на тебя смотрю, тем больше убеждаюсь, что опекун нужен не только мелкой.

Это какой-то сюр. Всего моего жизненного опыта не хватает, чтобы постичь происходящее. Он вообще о чем? Сглатываю вязкую слюну. Вновь и вновь повторяю мантру о том, что я взрослая, умная, самодостаточная женщина. Самодостаточные женщины не визжат, не бьются в истерике и не бросаются на людей.

– Никто не запретит мне обратиться в суд, – цежу я.

– Обратиться ты, конечно, можешь. Можешь потратить кучу времени, денег и сил.

Кир встает, и мне кажется, я впервые замечаю какие-то живые эмоции на его равнодушном лице. Или так просто ложатся тени от высаженной под окном рябины?

– Я хочу быть с дочерью. – Мой голос дрожит от слез, до которых меня без всякого труда доводит поганец.

– Переезжай сюда, ко мне… – давит взглядом. – И будь.

– К-кем быть?

– Моей женщиной, Аришиной матерью, хранительницей домашнего очага. Ты мне нравишься в любых своих ипостасях.

– Твоей женщиной? – шокированная, я округляю глаза.

– Ну, да. Ты же не думала, правда, что я откажусь от своих планов? – интересуется Кир на полном серьезе, сбивая с ног равнодушием взгляда.