Глава 16

– Гвен! – Леди Гвендолин! – Живы, слава Господу! Шеридан обнял Гвендолин, прижав к себе так, что заныли руки. Девушка издала глубокий прерывистый вздох, и Шеридан сказал себе, что никогда ее больше не отпустит. Они выберутся с изнанки миров, и он всегда, всю жизнь будет держать ее за руку. – Как же вы догадались, шеф? – восторженно спросил Уитакер. Он смотрел на начальника, как на божество, которое вытащило его из Ада – правда, еще не зная, что попал из одного Ада в другой. Синклер только рукой махнул. – Вспомнил детскую песенку, которой вы его приманивали, – ответил он, посмотрев на Гвендолин. Та обернулась, понимающе кивнула и сказала: – Блант сейчас там. С Джеймсом. “Конец Джеймсу”, – подумал Шеридан и запретил себе злорадство. Он сомневался, что ворон сможет вылететь живым из того сумрачного коридора, который открылся им, когда в стене башни прорезалась дверь – но Тронкетт пожертвовал собой, прикрывая отход любимой женщины, и это был подлинный подвиг. – Он-то там, – пробормотал Уитакер. – А мы-то где? – Господь всемогущий, леди Гвендолин! – воскликнула Мив. – В Аду мы! На изнанке мира! И там в лесу что-то возится и движется, вон господин полицмейстер видел! Сейчас ночь наступит, кто б знал, какие черти сюда притащатся! Гвендолин провела пальцами по лбу, словно вспоминала старый кошмар и хотела из него вырваться. – Мы вместе, – ободряюще произнес Шеридан. – Трое мужчин с оружием. Как-нибудь справимся против одного больного ублюдка… Он не договорил. Башня дрогнула, пол растаял, и все они с воплями сорвались в непроглядную черноту. Шеридан выбросил руку вперед, стараясь схватить Гвендолин, но пальцы сжали воздух. – Гвен! – заорал он и не услышал своего крика. Полет оборвался так же внезапно, как и начался. Шеридан рухнул на ковер, светлый и изысканно мягкий, и тотчас же рядом с ним с ревом и отборной матерщиной приземлился полицмейстер. Завизжала Мив и осеклась. – Твою ж маму, – пробормотал Уитакер. – У меня, кажется, ребро треснуло… Леди Гвендолин, вы своими чарами раны штопать умеете? Пустота выплюнула их в большой идеально круглый зал, застеленный ковром и усыпанный подушками по восточной моде. Стены были стеклянными – за ними танцевал огонь, и его лепестки складывались в морды и лапы существ настолько жутких, что Мив застонала и обмякла на подушках без чувств. – Смотрю, вам не нравятся мои маленькие друзья, – с детской укоризной произнес Блант. Шеридан так и не понял, как он вошел – некогда было понимать. Они с Синклером и Уитакером выхватили оружие, но не успели нажать на курок – Вебли Компакт в руках Шеридана растаял болотным туманом. Полицмейстер удивленно посмотрел на пустую руку, и Блант улыбнулся. – Боюсь, вам нечем меня арестовать. Леди Гвендолин! У меня для вас маленький трофей! Он демонстративно раскрыл ладонь, и над ней проплыли вырванные и сломанные вороньи перья. Гвендолин вскрикнула, как от удара, и зажала рот ладонью. Ее глаза наполнились слезами. Синклер сокрушенно покачал головой. – Давайте так, – подув на перья, Блант растворил их и с почти суровым видом продолжал, указав на Мив: – Мне нужна только эта прекрасная девушка. Вас, господа, я готов отпустить. Для моего дела вы не нужны. Мив что-то пролепетала, прижав ладонь к сердцу, но чувств не лишилась. С мольбой посмотрела на госпожу – Гвендолин вопросительно подняла бровь, а Шеридан все понял. Тронкетт выкупил ее душу из Ада. Теперь Гвендолин лишена смысла для безумной идеи Бланта. – Что ж у тебя за дело, мразь? – спросил Синклер с ненавистью. Он весь дрожал от гнева, и Шеридан вдруг понял, что они не могут двигаться. Чужие чары заставляют их стоять на месте. – Вы уже знаете, – Блант с улыбкой опустился на пол, пристроил одну из подушек под локоть и быстрым жестом уронил на ковер всю компанию. Шеридан смог взять Гвендолин за руку, но вот подняться ему уже не позволили. – Ад на земле? – прошелестел голос Гвендолин – скорбно, мертво, неузнаваемо. – Но зачем? Блант вздохнул. – Затем, что я всегда был в Аду, – ответил он. – Мать зачала меня в беззаконную ночь, святоши изгнали ее, а отец продал мою душу в самые мертвые глубины. Мне, правда, придется поискать еще одну проданную деву, но… я знаю, как спросить. Блант обернулся к стеклянной стене и произнес: – Я слышал голос Ада еще в материнской утробе. Он говорит мне, какую овечку взять и когда. Я хотел тебя убить, чтобы ты мне не мешала, но потом узнал, что ты тоже проданная. Последняя буква в слове. – Хорошо, что Джеймс поломал твои планы, – прошипела Гвендолин. Дернула плечом, пытаясь освободиться, но не смогла. Отблески пламени с изнанки мира лежали на лице Бланта, превращая его в маску. – Для вас, леди Гвендолин, очень хорошо, – согласился Блант. – Вы мне больше не нужны. Давайте поступим так: моя матушка сейчас открывает дверь, и вы спокойно возвращаетесь домой. Что вам эта жалкая овечка? Всего лишь служанка. Мив затрепетала, как осенний листочек, и прошептала: – Леди Гвендолин… пожалуйста… не оставляйте меня ему..! Шеридан представил мир, погруженный в огонь. Чудовищ, которые ползают по его развалинам, пожирая немногих уцелевших. Полный крах всего, что было создано. Ему сделалось тоскливо – и за тоской проступило стремление глотку перегрызть этой твари. Сбросить морок, который окутывал, не позволяя встать. И Шеридан не сразу заметил, что Синклер смотрит на него и дергает бровью, словно подает какие-то знаки. *** – Откуда ты узнал слово? – спросила Гвендолин. – Нашептали приятели в Аду? Силы, которые она всю жизнь пыталась удержать и закрыть в себе, сейчас поднимались из глубины души, откликаясь на огненный зов за стеклянной стеной. Гвендолин чувствовала каждую нить своей ведьминской сути – и эти нити закручивались в огненный смерч, готовый вырваться. Наверно, сейчас, на изнанке мира, она стала тем, за кем всю жизнь охотился Шеридан. Сможет ли она снова взять контроль над собой, когда они вернутся, или так и останется диким хохочущим существом, которое летит в ночи над спящим, еще ничего не подозревающим миром. Движение руки – и коровы начинают телиться мертвыми младенцами и доиться кровью. Еще одно движение – и мертвецы поднимаются из могил. Еще одно – и в край приходит чума. А она по-прежнему летит, наслаждаясь дивными ароматами гниения, принимая в себя все течения нового мира. Безумная. Свободная. Нет ничего, способного ее остановить. “Нет, – сказала себе Гвендолин. – Мы видели, куда это безумие завело Эбенезера Прескотта”. Никакая свобода этого не стоит. – Конечно, – улыбнулся Блант. – Великие руны Альдран, Эйринвар, Азгар, Дракир и Торнгар. И еще две, но я пока не дам им зазвучать. Гвендолин вдруг поняла, что это шанс для них. Что Блант впервые в жизни говорил с кем-то так, как мог бы говорить с самим собой. А пока они будут болтать, Шеридан что-нибудь придумает. – И каждый месяц ты уезжал не за товарами, – сказала она. – А потому, что в полнолуние тебе становилось плохо. И спросила без перехода: – Ты убил Джеймса? Лицо Шеридана дрогнуло, словно ему вдруг сделалось стыдно. Блант утвердительно качнул головой, из идеально уложенной прически выпала прядь темных волос. – Да, – с нескрываемым удовольствием ответил он. – Жаль, что он успел отдать свою душу за твою, но… Достойный противник! Сильный противник! Таких следует уважать. Сердце сжалось. Такую же боль – детскую, безоглядную, полную обиды на несправедливость мира, Гвендолин испытала, когда умерла мама. Ее душу продали за жизнь другого человека. Превратили в разменную монету. Но еще никто и никогда не отдавал жизнь за нее. – И ты думаешь, что отпустишь нас, убьешь Мив, и мы вот так запросто позволим тебе найти последнюю жертву? – с усмешкой поинтересовалась Гвендолин. – Сделаем вид, что тут ничего не произошло. И никто в городе не заметит, как все мы исчезли из здания во время обыска, а потом вернулись? Блант посмотрел снисходительно – так родитель смотрит на бестолковое дитя. – Я верну вас не в Арканисе, – улыбнулся он. – Вы выйдете на берег моря в Ювенильском королевстве. Пока доберетесь до людей, пока подтвердите свою личность… Я успею найти последнюю руну. И величайшее слово прозвучит. – Ты хороший сын, – произнес Шеридан, и Блант ответил ему уважительным поклоном. – Вернуть матери пальцы это дорогого стоит. – Я хочу вернуть ей отнятую честь, – серьезно ответил Блант. – Она вынуждена была бежать из города с младенцем в утробе. Скиталась по миру в поисках приюта, просила краюху хлеба, убивалась на черной работе. Когда врата откроются, я сделаю ее королевой, а не попрошайкой. Он вздохнул, сделал паузу и продолжал: – Она пришла за помощью к людям, которые должны были поддержать, а не бросать камни. К учителю и священнику. Но они опозорили ее и изгнали. Дочерей у них нет, но я все равно их пометил. – Ты мне, конечно, не поверишь, – сказала Гвендолин, глядя, как полицмейстер нервно дергает лицом в сторону Шеридана. – Но я тебе искренне сочувствую. С тобой и с твоей матерью поступили несправедливо. Жестоко. – Гвен, – спросил Шеридан каким-то не своим, очень напряженным голосом. – Помнишь, тогда в участке ты использовала заклинание Исцеляющей нити? “Началось, – подумала Гвендолин, и от накатившего страха у нее даже живот заболел. – Они придумали”. – Помню, – прошептала она, и Шеридан вскрикнул: – Бросай! Они бросили вместе: Синклер швырнул в воздух какую-то стекляшку на цепочке, Шеридан добавил к ней заклинание, которого Гвендолин не опознала – бесформенное, темно-красное, оно было похоже на неуклюжего длинноногого паука. А сама она швырнула Исцеляющую нить, многократно усиленную темной мощью изнанки мира. Затрещало и загрохотало со всех сторон. Уитакер прикрыл собой Мив, которая с тоненьким стоном уткнулась лицом в подушку, по стеклянным стенам поползли трещины, и Гвендолин увидела, как трансформируется ее заклинание. Она и представить не могла, что Исцеляющая нить, которая всегда была добрыми и светлыми чарами, может сделаться такой жуткой. Она одновременно была красным драконом, который извивается, нервно дергая бесчисленными лапами, и молнией, созданной, чтобы поражать и сокрушать грешников. Еще одно стекло хрупнуло. Огненные лапы нервно ощупывали его, чудовища с изнанки мира рвались на свободу. Бланта оторвало от пола и подкинуло вверх. Лицо исказилось от нестерпимой боли, пальцы задергались, спеша соткать обережный щит, губы тряслись, бормоча заклинания. Кристалл висел в воздухе, наполненный чужими чарами, и в его глубине вызревало белое пламя. Взрыв прозвучал бесшумно. Кристалл разметал осколки во все стороны, заклинания Гвендолин и Шеридана превратились во что-то совершенно невообразимое. Блант завыл – основу щита, которая соткалась в его руке, сорвало ветром и смело в сторону. Голова дернулась, словно невидимый кулак зарядил ему хороший удар в подбородок, одежда промокла от крови, исторгнутой всеми порами тела вместо пота. Блант захрипел. Над его головой проступили очертания рун, и Шеридан закричал: – Держитесь за руки! Он открывает выход! Гвендолин вцепилась в его запястье, Мив схватила госпожу за руку. Блант содрогнулся всем телом, и его рвануло вперед и вверх. В ту же минуту в огненное подземелье проник свежий ветер и лучи уходящего солнца. Могучая сила потянула Гвендолин вперед, и она увидела, как изнанка мира расступается, и в прореху видна площадь возле собора – прихожане выходили из храма после вечерней службы, солнечный свет лежал на шпилях и башнях прощальным поцелуем, Милли Уокер – нет, Дина Эрвин! – замерла со стаканчиком для подаяния в руках. Гвендолин прокатило по плитам мостовой и ударило о ступени. Мив приземлилась рядом, Синклер упал и тотчас же вскочил на ноги. Шеридан протянул руку, помогая подняться. Блант, обгорелый, лишенный обеих ног и левой руки, рухнул рядом с матерью, и Гвендолин с ужасом подумала: а ведь он восстановится. Он сделал ей новые пальцы, у него хватит сил, чтобы соткать для себя новое тело. – Ма… – сорвалось с его почерневших губ, и Дина Эрвин выронила стаканчик и бросилась к сыну. Упала на колени. Заключила его в самые нежные, самые любящие и исцеляющие объятия, и от ее грязных рук потянулись тонкие бледно-голубые нити чар. На площадь перед храмом рухнула тишина – густая, непроницаемая. Люди застыли, не в силах оторвать глаз от зрелища, что прожигало душу насквозь. И выстрел прозвучал, словно удар грома. Блант содрогнулся всем делом. Пальцы уцелевшей руки сжались на материнском плече, и тогда Гвендолин увидела Синклера. Полицмейстер стоял, как на стрельбах на учебном полигоне: ровно, заложив левую руку за спину, вытянув правую с револьвером. Губы Дины Эрвин дрогнули, приоткрылись, и Синклер снова нажал на спусковой крючок. И нажимал снова и снова, пока обойма не опустела. Кто-то охнул. Отец Салазар, который вышел на ступени храма, едва не выронил святые дары, хлеб и вино. Дина рухнула наземь, увлекая за собой сына, и через мгновение оба были объяты огнем. Пламя утихло так же быстро, как вспыхнуло, оставив лишь груду пепла. Все закончилось. Мив тоненько заплакала. Уитакер обнимал ее, стараясь стоять так, чтобы девушка видела поменьше – а сам смотрел, не отрывая взгляда. Синклер опустил револьвер, и Шеридан провел ладонями по лицу и спросил: – Почему же ты кристалл-то забрал? Синклер снисходительно улыбнулся. – Про полицейских вся пресса пишет, что они никогда не упускают того, что попало в их руки. Вот, решил хоть раз в жизни соответствовать. – А оружие? – спросил Шеридан. – Он же распылил его! Полицмейстер негромко рассмеялся, но по его лицу было ясно: еще никогда в жизни Чарльзу Синклеру не было так тошно и тоскливо. – Я же деревенский полицейский, – ответил он. – У меня всегда есть запас. Гвендолин поднялась, не чувствуя под собой земли. Желание лететь над миром грозовым фронтом покинуло ее – вернувшись домой, она снова сделалась собой. Подошла к Шеридану, сжала его руку – он обернулся и посмотрел на нее с теплом и любовью. Все кончилось. Убийств девушек больше не будет, и Ад не откроется. Отец Салазар сделал несколько шагов вниз по лестнице – потом вернулся наверх и едва слышно произнес: – Мне нужно служить заупокойную. Синклер обернулся к нему и спросил: – Уверены? Это ведь он убил всех девушек. Филиппу, Джейн, Катрин, Элиану… Серафину и Мэри-Энн. Люди ожили, заговорили, зашумели – каждое имя было, словно удар колокола. Но отец Салазар лишь улыбнулся, светло и грустно. – Вы исполнили свой долг, – произнес он. – Позвольте мне теперь исполнить свой. *** Утром Гвендолин открыла окно в сад. Ночью прошел легкий дождь – налетел, принес миру свежесть и чистоту и уступил место теплу и солнцу. В ветвях цвиркала птичка, краснели яблоки – когда-то мама варила из них варенье, и Гвендолин до сих пор помнила его вкус. Ночь ушла. Наступил новый день. Новая жизнь без страха. Гвендолин опустила руки на подоконник. Помедлила, собираясь с духом, и негромко сказала: – Принеси мне, ворон, кость. Я хозяин, ты мой гость. Никто не откликнулся. Гвендолин прочитала стишок до конца, и еще один раз, и снова, но над садом не раздалось знакомого хлопанья вороньих крыльев. Никто не откликнулся на ее зов. – Я никогда тебя не забуду, – промолвила Гвендолин. – Я всегда буду благодарна тебе. Спасибо, Джеймс. Спасибо и… прости меня. В саду царила свежая тишина – птичка куда-то улетела, ветер не гулял среди ветвей. Гвендолин закрыла окно и вышла из комнаты. Скоро в доме уберут вороньи присады, и это будет прощанием навсегда. В столовой уже собрались гости: Шеридан с исцарапанным лицом сидел за столом и пил кофе. Синклер, который занял место напротив, выглядел бодрым и энергичным. – Доброе утро, леди Гвендолин! – произнес он. – Поздравляю с закрытием дела! Гвендолин улыбнулась. Кивнула, усаживаясь за стол, посмотрела на тарелки – сытный завтрак почему-то не вызывал у нее аппетита. Она устала так, что о еде даже не думалось, и эту усталость не убрал крепкий сон без сновидений. – Если б не вы, Блант восстановился бы, – сказала она. Полицмейстер кивнул: мол, да, я молодец. Мы тут, в провинции, тоже можем кое-что. – Мы все герои, – с достоинством произнес Синклер. – Как говорит моя Лиза, подвиг это коллективное дело. Ну а что касается дела рунных дев, то оно наконец-то закрыто. Ленгли, вон, весь вечер причитал, что пропустил самое интересное. – Не стоит горевать, – откликнулся Шеридан. – Он уважал Тронкетта, остался бы с ним и погиб. Так что все к лучшему! Некоторое время они ели молча. Гвендолин смотрела на Шеридана и думала о том, что сегодня ему придется решить, что делать дальше. Его предложение прозвучало крайне несерьезно, да и не было предложением как таковым. Их соединило расследование серийных убийств, преступления и заклинания – но что делать теперь, когда все закончилось? “Я не хочу с тобой расставаться, – подумала Гвендолин. – Но только ты можешь решить, остаться тебе со мной или нет”. – Никогда не думал, что окажусь на изнанке мира, – признался полицмейстер. – Ночь не спал. Боялся, что если засну, то снова все это увижу. – Не увидишь, – ободряюще улыбнулся Шеридан. – Ад закрылся, все бесы вернулись в него. Синклер отодвинул опустевшую тарелку – на отсутствие аппетита полицмейстер никогда не жаловался – и спросил: – И что ж теперь? Возвращаешься в столицу? Жаль, конечно, нам бы тут пригодился такой, как ты. Шеридан улыбнулся. Посмотрел на Гвендолин – в его глазах плясали веселые искры. – Это какой же? – Наглый. Только наглость придется поунять, раз ты не при смерти, тебе ее прощать не будут. На некоторое время все замолчали, словно поминали Тронкетта, который без лишних слов отдал свою жизнь и душу за других. Потом Шеридан тоже отодвинул тарелку и сказал: – Я либо уеду, либо останусь, но в обоих случаях не один. Гвен, как ты решишь? Поедешь со мной в столицу или заживем тут? Мне вон, гарантируют трудоустройство и оклад. Гвендолин посмотрела на него, пытаясь сдержать улыбку – но она все равно вырывалась и танцевала на губах. – В любом случае, Чарльз, – продолжал Шеридан, – я хотел попросить тебя быть моим шафером, если леди Гвендолин примет мое предложение. Ты согласен? Гвен, ты согласна? Синклер рассмеялся. Откинулся на спинку стула с самым довольным видом. – Слушайте, ну это потрясающее завершение лета! И этого дрянного дела! Что ж вы скажете, леди Гвендолин? Я давно вам говорил, что пора. *** Свадьбу устроили в последний день лета. Старый толстый ясень неподалеку от церкви позволял все прекрасно рассмотреть и не показаться самому. Онгрим, ворон Божественного кузнеца, сидел среди ветвей, глядя, как из храма выходят люди, готовясь забросать новобрачных рисом и розовыми лепестками. Голуби, которые в изобилии водились здесь, испуганно косились в сторону ворона. Он ими не интересовался. Пусть себе летают, птахи небесные. Ясень уходил корнями в землю и дальше, к основам мира. В этот раз все устояло, Ад не выплеcнулся на землю, мир не лишился основ, и чудовища на его изнанке не вырвались на свободу. Божественный Кузнец опустил руку с зажатой в ней молнией, и Онгрим услышал его мысль: “Ну что, бродяга? Еще не налетался?” Онгрим усмехнулся. Он любил принимать человеческий облик и отправляться в мир смертных – узнать его по-настоящему можно было только так, изнутри. В этот раз он убедился: темная боевая магия в людях крепнет и растет. Нашелся даже тот, кто смог разрушить его человеческую оболочку одним ударом. Значит, нужно усиливать систему мировой безопасности. Нельзя почивать в покое, глупо надеясь на то, что люди всегда будут неразумными и бестолковыми игрушками. Однажды они смогут превзойти богов – и к этому тоже надо было быть готовым. Шеридан вывел Гвендолин из храма – отсюда девушка казалась воздушной феей, вот подует ветер и унесет ее. Полная нежности, счастья и живого человеческого тепла, она была невыразимо влекущей – сжать в руке, не выпускать никогда. Онгрим слишком хорошо знал, что это убивает. “Не налетался, – откликнулся он. – Но уже успел понять, что надо отпускать тех, кого любишь, к тем, кого любят они”. Люди внизу весело закричали, осыпая новобрачных рисом – на многое потомство и розовыми лепестками – на благополучие до конца дней. После свадебного пира Гвендолин и Шеридан сядут на поезд и покинут Арканис навсегда. Вещи собраны. Дом продан. Начинается новая жизнь. “Любовь! – усмехнулся Кузнец. – Мне чуждо это глупое чувство, ослепляющее людей и богов. Смертное чувство!” Онгрим понимающе кивнул. Хтоническая мощь Кузнеца была слишком далека от той исцеляющей живительной силы, которую на самом деле несла в себе любовь. Ничего. У них еще много времени до конца света. Когда-нибудь поймет и он. “Ты прекрасно его знаешь, – откликнулся Онгрим. – И тебя, и любящее существо ведет долг. То, без чего не бывает любви”. Кузнец не ответил. Ясень качнул ветвями, и листья его шепнули о том, что жизнь продолжается. Молодожены сели в пышно украшенный экипаж и покатили прочь – зеваки махали им вслед. Ворон сорвался с ветвей и, тяжело взмахивая крыльями, двинулся в сторону столицы. Конец