Глава 33

— Что-то ты совсем бледная, — замечает мама.

Я не хотела говорить по видеосвязи, но она настояла. Сил сопротивляться — нет. Поэтому мамино замечание не становится для меня неожиданным. Именно поэтому я бы предпочла телефонный разговор. За ним проще скрыться.

— Просто пару дней плохо себя чувствовала, — отвечаю правдиво, но, как всегда, опускаю основные события. Мне так легче, потому что сил на вранье тоже нет.

— А что такое?

— Не знаю. Смена климата, наверное, так повлияла. Или съела что-то не то.

— Эдюш, а ты случайно не беременна? — мама внимательно рассматривает меня.

Не сдерживаюсь и раздраженно закатываю глаза. Этот вопрос у меня уже в печенках сидит. Сначала Серёжа его задал минимум раза три в разные периоды времени, пока не узнал настоящую причину моего такого состояния. Теперь вот мама подключилась.

Почему, если с женщиной что-то не так, она обязательно должна оказаться беременной?

— Нет, это исключено.

— Точно?

— Да! — не сдерживаюсь и повышаю голос.

— Ты почему на мать кричишь? Я же беспокоюсь о тебе!

Стараюсь выдохнуть и не поддаваться эмоциям. В конце концов, мама ни в чем не виновата. Я… Я просто устала и всё еще волнуюсь. Внутреннее напряжение чуть-чуть ослабло, когда я во всём призналась Серёже, но окончательно оно никуда не делось.

— Извини, пожалуйста, — бормочу. — Ты мне лучше скажи, у тебя всё там хорошо?

— Да что со мной может случиться? — мама беззаботно улыбается и рассказывает про своих непослушных, но всё равно любимых второклашек.

Я слушаю ее и чувствую, как постепенно начинаю успокаиваться. Мамины рассказы о работе — это что-то уже такое привычное для меня и даже уютное. Они как отдельная маленькая зона комфорта, а мне она сейчас как никогда очень-очень нужна.

Мама продолжает делиться новостями, и я вдруг вспоминаю кое о чем важном.

— Мам, — перебиваю ее и прячу лицо в ладонях на несколько секунд. — Я же совсем забыла про твой ежедневник. Такими темпами он будет со мной и универ оканчивать. Всё никак руки не дойдут тебе его отправить, представляешь?

— Да ладно, Эдюш. Сама потом его привезёшь. У меня же полно чистых ежедневников. Я другой уже завела. Нашелся наконец-то повод, а то так бы и пылились у меня на столе.

Я ловлю себя на том, что мама отвечает непривычно быстро и эмоционально. Но дело даже не в этом. Она всегда очень бережно относится ко всему, что касается ее работы. Мама в принципе человек, который любит порядок и перемены ей даются не так-то и легко.

— Но знаешь, что самое смешное?

— Что, Эдюш?

Я отмахиваюсь от своих мыслей, убежденная, что просто накручиваю себя. Встаю с кровати и подхожу к креслу, где лежит моя сумка. Это действительно смешно и даже немного странно. Когда мы собирались в Италию, я была немного не в том состоянии, чтобы думать о вещах, которые следуют взять в поездку. В основном этим занимался Серёжа, а я в последний момент зачем-то бросила в сумку мамин ежедневник. Зачем и для чего — до сих пор не могу понять. Действовала интуитивно.

— Вот! — почти торжественно объявляю и показываю в камеру мамину пропажу. — Он у тебя, наверное, в душе путешественник. Видишь, уже и до Италии добрался.

Мама улыбается.

— Да, ты права.

— Сама не заметила, как он у меня в сумке оказался, представляешь? — верчу в руках ежедневник. Он довольно плотный и весь уклеен липкими закладками, а кое-где видно и скрепки. — Летом я тебе его точно привезу. Обещаю.

Хочу отложить пропажу на прикроватный столик, но из нее высыпается несколько заметок и старых фотографий, сделанных еще на полароид.

— Секунду, — сообщаю и присаживаюсь рядом с кроватью, чтобы всё собрать в кучу.

— Эдюш, ну ладно тебе. Что ты там возишься?

— На место всё верну.

— Эдюш, не надо! — почти в панике требует мама.

Сначала я думаю, что всё дело в ее любви к порядку. Наверняка, у нее в ежедневнике для всего отведена своя страничка. Но я отбрасываю и эту теорию, когда скашиваю взгляд на фотографию. На ней моя мама. Совсем еще молодая. Ей здесь, наверное, столько же, сколько и мне сейчас или даже на год-два младше. Она очень красивая и улыбка у нее такая, что ничем не уступает голливудской.

Судя по ёлке на заднем плане, мама встречала где-то в гостях Новый год. Слева от нее сидит еще одна девушка, с зажжённым бенгальским огоньком в руке, а справа…

Я часто моргаю.

— Эда? — мама не зовет меня, а буквально требует, чтобы я обратила на нее внимание.

Не реагирую. Внимательно рассматриваю фотографию, подношу так близко к лицу, что почти касаюсь ее кончиком носа.

Этого не может быть.

— Мам, — я резко поднимаюсь, отчего даже голова чуть-чуть начинает кружиться. — Это кто? — показываю ей фотографию, на которой она сидит в обнимку с Лёшей.

Я жду ответа, но мама удивляет меня. Она просто выходит из сети.

Несколько секунд я тупо пялюсь в экран своего ноута и не верю, что мама фактически убежала от вопроса. Это… Это так не в ее стиле. Мне легко представить ситуацию, в которой я трусливо убегаю, но уж точно не она.

Снова смотрю на фотографию и чувствую неприятный колючий мороз под кожей. Одна часть меня наивно надеется, что всё не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Может быть, мама и Лёша в юности просто дружили в одной компании? Но это предположение не выдерживает никакой критики. Если бы действительно просто дружили, мама сейчас не сбросила звонок, а спокойно ответила на мой вопрос.

Я снова и снова рассматриваю маленькую фотографию. Неосознанно пытаюсь переубедить себя, что рядом с мамой и не Лёша вовсе сидит. Нет, это он. Я слишком часто с ним встречалась и стояла к нему почти носом к носу, чтобы перепутать.

— Господи, — сдавленно выдыхаю и чувствую, как сердце отдается резким сильным ударом и ускоряет свой ритм.

Я отбрасываю в сторону несчастную фотографию и резко усаживаюсь на кровать с ногами. Отползаю к ее изголовью и притягиваю колени к груди. Веду себя так, будто это фото вот-вот превратится в ядовитую змею, которая заползет под одеяло и укусит меня.

Этого не может быть, Эда. Он не может оказаться твоим…

Я зажмуриваюсь. Сильно-сильно. Даже в мыслях не могу произнести, что Лёша… Он. Нет. То, что у меня отчество Алексеевна еще ни о чем не говорит.

А вдруг?

Меня всю передёргивает. Прежнее хрупкое равновесие, которое я кое-как выстроила после откровенного разговора с Серёжей, начинает рушиться. Его нет рядом и я чувствую себя… уязвимой. Понимаю, что это глупо. Меня здесь никто не обидит, но… Без Серёжи сейчас тяжело. Очень.

— Ну уж нет, мамочка, — зло шепчу и хватаю свой телефон.

Руки мелко подрагивают, я почти не чувствую свои пальцы, но всё равно каким-то образом открываю мессенджер, чтобы позвонить через него.

Сердце всё еще сходит с ума. Я прикладываю к груди ладонь и чувствую, как прямо в нее оно бьется.

Успокойся, глупое. Иначе мы с тобой так долго не проживем.

Мама не отвечает. Я уверена на все сто, что она это делает специально. Но продолжаю пробовать. Снова и снова. У меня есть вопросы, на которые должна немедленно получить ответы.

В какой-то момент мне кажется, что мама пересилит своим упрямством мое, но… Нет. Она наконец-то поднимает трубку.

— Мама? — мой голос звучит требовательно. — Кто тот мужчина?

Она всхлипывает. Только раз, но мне и его достаточно, чтобы весь мой пыл немного поутих.

— Я много раз представляла себе этот разговор, но всё равно оказалась не готовой к нему.

— Мам, — снова зову ее, но уже тише. У меня от напряжения сдавливает голосовые связки.

— Что «мам»? Он нам не нужен, понятно? У нас сложилась прекрасная жизнь вдвоем. Я всегда старалась дать тебе всё самое лучшее. Ты никогда ни в чем не нуждалась. И это главное. Я вырастила прекрасную умную и хорошо воспитанную дочь.

— Мам…

— Тебе интересно, кто мужчина на той фотографии? — зло переспрашивает она. — Твой папа. Вот кто. На фотографии я, наша общая подруга и твой папа, Эдюш. Лёша.

В эту секунду внутри меня словно происходит взрыв. Мощный и такой яркий, что слезы почти мгновенно застилают глаза и начитают ручьями течь по щекам.

Я зажимаю рот ладонью и не могу сделать ни одного нормального полноценного вдоха. Я с детства росла с тем фактом, что у меня нет папы. Вот у других моих одноклассников он есть, а у меня нет. Плакала ли я хоть когда-нибудь по этому поводу? Нет. Я никогда всерьез не задумывалась о том, почему у меня нет его. Просто жила свою жизнь. Проводила каникулы у бабушки с дедушкой. Росла. Училась. Пыталась завести друзей, но тщетно. Наверное, это меня огорчало даже больше, чем отсутствие папы.

И лучше бы так всё и оставалось. Потому что… Потому что… Я… Я — дочь убийцы. Я дочь ужасного человека. Самого ужасного, которого я когда-либо встречала в своей жизни.

— Я не плохая мать, Эдюш. Лёшка… Он… Понимаешь, он спутался не с теми людьми. Я не была готова к такому. Сказала, чтобы он выбирал: либо я, либо его дружки. Он выбрал их. Мы расстались, и только потом я узнала, что беременна тобой. Он ничего не знает о тебе, Эдюш. И я об этом не жалею. Я любила его. Очень сильно. Мне было больно, что он меня не выбрал. Но теперь я даже рада этому. Я тебе дала нормальную, спокойную жизнь. А он… Он ушел в криминал. Я когда родила тебя, узнала об этом и… просто отпустила ситуацию. Сосредоточилась на тебе. Ты меня слышишь, Эдюш?

Я сначала киваю, а только потом вспоминаю, что мама этого не видит.

— Угу.

— Ты теперь меня ненавидишь?

— Почему не выбросила фотографию с ним? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Не знаю. Оставила на память. Здесь мы такие счастливые. В конце концов, благодаря ему, у меня есть ты.

Меня вот-вот вывернет от этих слов. Мне физически становится некомфортно в собственном теле. Смотрю на свои ноги, руки и понимаю, что в моих жилах течет кровь этого… этого Чудовища.

Почему моим отцом не мог оказаться просто хороший и порядочный человек? Почему он не мог быть работником в офисе или музыкантом, или инженером? Почему из всех возможных вариантов мне попался именно этот? За что?

— Ты взяла всё самое лучшее от нас, Эдюш, — продолжает мама.

Я криво сама себе усмехаюсь.

Это уж вряд ли, мамочка. Теперь понятно, каким образом меня затянуло в криминал. У нас это с папочкой семейное.

— Мам, прости, но я потом тебе позвоню.

— Ты на меня злишься?

— Нет. Совсем нет. Правда. Просто… Мне нужно немного времени.

Я полностью отключаю телефон и обхватываю голову руками. Смотрю на свои согнутые колени и всё еще чувствую себя оглушенной той правдой, которую сама же от мамы так яро потребовала.