ГЛАВА 18
Одним скандальным шоу не закончилось. Я подозревала, знала, что так будет, но всё равно надеялась на лучшее. Но, понятное дело, журналисты вцепились в сенсацию, касающуюся имени много лет безупречного Александра Дегтярева, как голодная собака в мясную кость. До меня добраться было трудно, практически невозможно, а вот мама с Лилей даже не старались прятаться и укрыться от неудобных вопросов. Потому что для них, судя по всему, неудобных вопросов не существовало. Для них обеих наступил звездный час. Даже когда всплыла информация о мамином нынешнем муже, которого она оставила в Ржеве одного, ради того, чтобы устроиться в Москве, она и то не смутилась. И как-то умудрилась вывернуть ситуацию так, что бросила свою налаженную жизнь только ради того, чтобы быть ближе ко мне. К когда-то отнятой у неё дочери.
Она годами ждала, надеялась встретиться со мной, а я оказалась такой же черствой и суровой, как и мой отец. Не пожелала знать бедную, настрадавшуюся мать. За следующую неделю я устала выслушивать подобные рассуждения и из её уст, и из уст моей сестры, и разных журналистов, и в какой-то момент просто перестала включать телевизор. Правда, это мало помогало, слухи до меня все равно доходили, так или иначе.
- Это когда-нибудь прекратится? – задавала я вопрос в пространство. Но кто-то рядом мне отвечал:
- Когда всем наскучит, и им перестанут платить.
Когда заговорили уже не о маминой несчастной судьбе, а моей личной жизни, я не выдержала. Всплыло имя Дмитрия Алексеевича, обсудили мои отношения с Давыдовым, какой-то псевдо-психолог в студии непонятной мне передачи с умным и очень серьёзным видом рассуждал о том, что у меня, из-за взросления под тотальным контролем отца-тирана, любившим меня странной, болезненной любовью, могли нарушиться границы дозволенного.
- Молодые женщины, оказавшиеся один на один с большими деньгами и чувствующие вседозволенность, в редких случаях будут задумываться о морали внутри семейных отношений. Вряд ли Марьяну Александровну сильно волнуют такие формальности, как штамп в паспорте её возлюбленных.
Я думала, что у меня случится полноценная истерика после услышанного. Но я лишь просидела в одиночестве в своей комнате несколько часов. И даже не плакала. Я сидела и размышляла о том, что за ерунда в моей жизни происходит. Я слышала осторожные шаги за дверью, знала, что Шура обеспокоена моим молчанием и мрачным выражением лица, которое не сходило с него последнюю неделю. И стоило мне где-то уединиться, она без конца подходила к двери и прислушивалась. Меня не трогала, но я представляла её, стоящей под дверью, приложившейся ухом, и меня это опять же раздражало.
В какой-то момент я не выдержала и позвонила Димке. Думала, что мы никогда с ним больше общаться не будем. Отношения наши, как и последний разговор, закончились не слишком хорошо, из компании Абакумов уволился, а я даже не поинтересовалась, на кого он нас променял. Честно, мне было не интересно. Я вздохнула с облегчением, когда поняла, что больше не нужно будет с ним общаться, смотреть друг другу в глаза и придумывать, что сказать. Но тут меня буквально потянуло с ним поговорить.
Когда Дмитрий Алексеевич ответил на звонок, и я услышала его голос, тут же поняла, что он моему звонку не рад. И совершенно точно знает, по какому поводу я звоню.
- Здравствуй, Марьяна, - сказал он, а я вздохнула. Потом сказала в ответ:
- Здравствуй.
И мы вместе замолчали. Я уже успела покаяться, что набрала его номер.
- Как у тебя дела? – спросил он.
- Не очень хорошо, - призналась я. И добавила: - Сам знаешь.
- Знаю.
- Дима, тебе звонили? – заставила я себя задать главный вопрос. – Что-то предлагали?
- Конечно, звонили. Как без этого?
- А ты? – осторожно переспросила я.
- Марьяна, неужели ты думаешь, что я стану участвовать в этой вакханалии?
Мне, правда, стало легче дышать.
- Спасибо, - со всей искренностью сказала я.
А Абакумов спросил:
- Неужели ты не можешь приструнить двух этих куриц? Марьяна, сделай что-нибудь!
- Если я вмешаюсь, признаю их правоту, - не слишком уверенно ответила я.
- А если не вмешаешься, они так и будут дальше придумывать небылицы! Нельзя без конца делать вид, что тебя это не касается.
- Тебя этот скандал как-то задел? – поинтересовалась я.
- Меня? – Дмитрий Алексеевич хмыкнул. – А как он может меня задеть? Жена со мной разводится, работу я поменял, а там всем наплевать, знаешь ли, с кем я сплю. Журналисты вчера у дома караулили, а так…
Я вздохнула. Сказала:
- Мне жаль.
- Марьяна, я скоро уеду из Москвы, - сообщил он.
- Совсем?
- Не знаю. Меня зовут в Австрию. Предложение очень, знаешь ли, заманчивое.
- Я тебя поздравляю, Дима. Ты ведь согласился?
- Пока нет. Думаю.
- О чем?
Он хохотнул.
- О жизни. Там придется начинать всё сначала.
- Это неплохо, - проговорила я, - иногда начать сначала.
- Может быть.
- Дима, - позвала я, потому что подумала, что он готов закончить разговор.
- Что?
- Когда ты поедешь в Австрию, - сказала я, - возьми с собой семью. Начинать сначала в чужой стране куда легче, когда рядом близкие люди. – И ещё раз повторила: - Возьми их с собой.
- Марьяна, ты не понимаешь, - начал он, но я его перебила:
- Понимаю. Она хорошая. Твоя жена. Возьми семью с собой.
На этом наш разговор с Димкой и закончился. Забегая вперед, скажу, что встретимся мы с ним лишь однажды, через десять лет. Случайно столкнемся в торговом центре в Москве. Остановимся, неловко улыбнемся, заведем разговор… о семьях, о погоде. И с облегчением простимся через несколько минут. А сейчас телефонный разговор закончен, мы молчим, потом вместе кладем трубку, и больше друг с другом не видимся и не общаемся. Если честно, я даже вспоминала о Дмитрии Алексеевиче в дальнейшем изредка, наши с ним пути разошлись. Странная штука – жизнь. А ведь я его любила. Замуж хотела.
Отчетливо помню, что хотела. Но уже не помню когда, и насколько серьёзно было моё желание. Да и думать об этом уже поздно. Как я уже сказала, наши с Димой жизненные пути разошлись, и, наверное, это к лучшему. А ещё я рада тому, что, в конечном счете, мы с Абакумовым не расстались врагами. Худшее, что может случиться в жизни – расстаться с человеком, которого когда-то любил, и вспоминать о нём лишь с разочарованием, а то и с ненавистью.
- Дмитрий Алексеевич точно покинет нас с миром? – спросил у меня Давыдов, а я, после этих слов, взглянула на Марата с укором.
Лысовский же, к которому мы с Маратом приехали, так сказать, за советом, весело хохотнул. Пришлось и на него глянуть соответственно.
- Перестаньте оба, - потребовала я от них серьёзности. – И нет, Дима ни с кем разговаривать не станет. – Я помолчала, после чего добавила: - В конце концов, это и не в его интересах тоже. К чему ему портить репутацию?
- Как можно испортить репутацию романом с Марьяной Дегтяревой? – подивился Григорий Филиппович. – По-моему, это плюс к любому резюме.
- Мне, наверное, надо порадоваться таким выводам, - едко заметила я. – Но Дима, насколько я поняла, согласился на работу в Европе, а там, как бы он сам к этому не относился, таких любовных историй в биографии семейного человека не приветствуют. Поэтому вряд ли он станет болтать с журналистами.
Мы сидели на веранде отдельного гостевого домика, который давно и прочно числился в этом эко-отеле за Лысовским. Пили ароматный чай, подносила нам его на красивом подносе милая женщина, и я заметила, как она поглядывает на Григория Филипповича. И поглядывает ласково и с умыслом. На прислугу она похожа не была, в униформу не одета, но вопросов я, конечно, задавать не стала. С чего любопытничать о личной жизни человека, который мне дважды в отцы годится? Да и подумать мне было о чем. Не для того мы с Давыдовым приехали в такую даль, чтобы я на незнакомых женщин таращилась.
- Бог с ним, с Абакумовым, - произнес Марат, и я заметила, как недовольно он поморщился. Это была мимолетная эмоция, но я успела её заметить. – У нас проблемы посерьезнее.
Григорий Филиппович на меня посмотрел.
- Ты больше не разговаривала с матерью?
Я качнула головой.
- Нет. И желания такого не имею.
- Да это понятно. Вот только варианта другого нет.
Я нахмурилась. На Марата посмотрела, а у Лысовского переспросила:
- Дядя Гриша, ты хочешь, чтобы я с ней встретилась?
- Я хочу, чтобы ты сделала то, что должна. То, что ей и обещала. Защитила своё имя и имя отца.
- Я не хочу. Не хочу говорить по душам с журналистами… Вообще ни с кем!
- А есть выбор? – Марат выглядел недовольным. – Нужно было убирать их из Москвы вовремя. А сейчас твоя мать и сестра наслаждаются всеобщим вниманием.
- И постараются его не потерять.
- Вот именно, - разозлился Давыдов. На месте ему не сиделось, и он расхаживал по веранде взад-вперед. Повернулся ко мне. – Маша, ты же прекрасно знаешь сценарий таких скандалов. Надо постоянно подпитывать огонь. Как можно дольше.
- Некоторым везет, скандал перестает гореть, но тлеет годами.
- Не хотелось бы, - зло буркнул Давыдов.
Они с Лысовским обменивались своим недовольством, а я сидела, молчала, и понимала, что от огласки мне никуда не деться. Нас с отцом и без того склоняют уже вторую неделю, только ленивый не рассуждает о моральных качествах нашей семьи. Куда уже хуже, не знаю.
- Сколько им платят?
- Достаточно. Больше, чем достаточно, я бы сказал, - недовольно проговорил Давыдов. – Пал Палыч когда мне сообщал сумму гонорара за каждое интервью, завистливо вздыхал.
Я горько усмехнулась.
- Мы говорим о моей матери.
- Брось, Марьяна. – Григорий Филиппович намерено легкомысленно отмахнулся от моих слов. – Мать та, которая вырастила. Тебе Шура куда больше мать. – Он присмотрелся ко мне. – А тебе её жалко?
- Я не знаю, - призналась я честно. – Жалко мне или нет… Я просто не понимаю, как так можно было со мной поступить?
- За деньги так можно было поступить, - зло выдохнул Марат. – За большие деньги.
Я сидела в плетеном кресле, смотрела на зеленые поля для гольфа, которые начинались совсем неподалеку от домика Лысовского, и пыталась принять решение. Я прекрасно понимала, для чего Марат привёз меня сюда, и какого решения они вместе с Григорием Филипповичем от меня ждут. А мне было очень трудно его принять, и я даже не скрывала этого. Не могла скрыть.
Всё вспоминала свои ощущения, эмоции, когда узнала, что у меня есть мама. Живая, настоящая, которая не умирала. Просто исчезла из моей жизни давным-давно, но я твердила себе, что не имею права её в этом обвинять. Ведь я не знаю всех обстоятельств, не имею права судить чужие грехи и ошибки. У меня своих достаточно.
Был момент, короткий, наверное, перед нашей с ней первой встречей, когда я собралась и поехала в Ржев, у меня была надежда, что всё сложится удачно. Настолько, что мы сможем найти общий язык, что сможем общаться, пусть не сразу, но станем близкими друг другу людьми. Станем матерью и дочерью.
Я довольно быстро поняла, что мои надежды беспочвенны. Не знаю, как люди, встречающие друг друга через года, через десятилетия, умудряются стать близкими и родными. После первой встречи я уже знала, что с нами этого не случится. Но мне так хотелось, я лелеяла последнюю надежду, старалась закрывать глаза на то, что, оставшись наедине, мы с мамой всё больше молчим. Она берет меня за руку, гладит по волосам и молчит. Я говорила себе, что это от эмоций, от облегчения и счастья долгожданной встречи, но в душе я понимала, что это от того, что нам с ней нечего сказать друг другу.
Зато у неё нашлось, что сказать журналистам. Очень много разных слов нашлось.
- Делайте, что считаете нужным, - сказала я, в конце концов. Понимала, что этими словами снимаю с себя ответственность, и даю Марату карт-бланш на то, что я, скорее всего, не одобрила бы, если бы знала в деталях о его планах.
Марат с Лысовским переглянулись между собой, по их взглядам я поняла, что план у них уже есть. Но не нашла в себе смелости их расспрашивать.
- Я уеду на пару дней, - сообщил мне Давыдов, когда мы с ним направлялись к машине. У автомобиля ждал Пал Палыч, и выглядел каким-то взбудораженным, будто дрессированный пёс, ожидающий команды. Судя по всему, следующая команда ему будет «фас». И её-то он и ждет с нетерпением.
Я на Марата посмотрела.
- На пару дней? – переспросила зачем-то.
Он кивнул. Молчал, а я снова задала вопрос:
- К родителям?
Не знаю, почему мне было так важно, но я хотела знать, куда он поедет.
Давыдов головой качнул.
- Нет. – Помедлил секунду, и ответил: - В Калининград. У меня там дела.
- Понятно. – Я раздвинула губы в улыбке, сама при этом смотрела куда-то вдаль. А потом и вовсе опустила на нос темные очки, якобы прищурившись на солнечном свете.
Мы с Маратом остановились на некотором расстоянии от автомобиля, что нас поджидал. Давыдов смотрел на меня, а я поверх его плеча, куда угодно, но не ему в глаза.
- Маша, - позвал он негромко. Мы стояли совсем близко друг к другу, я почувствовала, как он коснулся моей руки. Обхватил её теплыми, сильными пальцами и сжал. Снова позвал:
- Маш.
Я голову повернула, попыталась прикинуться непонимающей, когда посмотрела ему в лицо. А Марат поднял руку и снял с меня темные очки. Пришлось смотреть ему в глаза, без всякой защиты. Тихо переспросила:
- Что?
- Ты мне веришь?
Я моргнула, в удивлении. Выпалила:
- Конечно.
- Как-то необдуманно прозвучало, - усмехнулся он. – Хоть и приятно. – Ладонь Марата легла на моё плечо. Он наклонился ко мне и прижался губами к моему лбу.
Я перестала изображать из себя независимую недотрогу, обняла его за талию и прижалась щекой к его груди.
- Марат, что мне со всем этим делать? – спросила я.
- Ты про мать?
Я кивнула.
- Быть сильной, - сказал он. – И жить своей жизнью.
Я слабо улыбнулась.
- И не обращать внимания на то, что говорят за моей спиной?
- За спиной говорят, потому что в глаза сказать боятся. Поэтому… Не переживай, - попросил он. – Всё будет хорошо.
Я чуть отстранилась, в глаза ему заглянула. И неожиданно для себя самой, попросила:
- Возьми меня с собой.
- Куда? – удивился он.
- В Калининград. – Пока Давыдов таращился на меня, пытаясь обдумать предложение, я торопливо пообещала: - Я не буду тебе мешать. И ревновать тоже не буду. Буду сидеть в отеле.
Марат хмыкнул.
- Ну, во-первых, ревновать меня точно не нужно. Повода нет. А, во-вторых, сидеть в отеле – так себе занятие. Да и уеду я на пару дней, не больше. Я тебе обещаю.
- Не возьмешь?
- В следующий раз.
Я вздохнула, глаза в сторону отвела. Поняла, что спорить бесполезно, Марат меня с собой не возьмет.
- Я всё решу, - пообещал он мне в очередной раз.
Я согласно кивнула, и направилась к автомобилю. Он шел за мной следом, Пал Палыч открыл для меня заднюю дверь. А сам поглядывал то на меня, то на Давыдова, изучающе.
- Встретишься завтра с кризис-консультантом?
Я оглянулась на Давыдова.
- Зачем мне кризис-консультант? – И негромко ахнула. – Ты нанял человека, решать наши проблемы?
- Я нанял целый штат людей, который будет решать нашу проблему. И тебе, кстати, как раз будет чем заняться, пока я буду в отъезде.
Я слышала, как Рыков весело хмыкнул совсем рядом. Наверное, он тоже представил себе моё общение с «решалой», как он их называл.
- Правда, раньше, в девяностых и двухтысячных, эти люди ходили с оружием, с охраной не хуже, чем у президента, и разруливали проблемы долгов и кровавых споров, а теперь вот семейные дрязги разбирают. С умными лицами.
- Ага, ещё и бабки бешенные за это берут, - усмехнувшись, подтвердил слова начальника охраны, Марат. – Что сказать, прогресс.
- И что они мне скажут? – заинтересовалась я.
- Будем надеяться, что что-то умное.
Марат об этом не знал, но я следила за жизнью сестры по её страничке в социальной сети. Заходила время от времени и раньше, но последние дни постоянно обращала внимание на обновление её ленты. А Лиля обновляла её не один раз в день. По всем фотографиям, статусам и геолокации, которую она даже не скрывала, становилось понятно, что сестра наслаждается вольготной жизнью. И денег у неё на развлечения и покупки в данный момент достаточно. Я разглядывала её фото в новых нарядах, на фоне московских улиц и скверов, сидящей в кафе и ресторанах, с мамой и в одиночестве, и понимала, что Лилю совсем не мучают угрызения совести. Её совершенно счастливая мордаха открыто об этом говорила. Просто кричала.
Я разглядывала её снимки, потом в какой-то момент выходила из себя, закрывала её страницу, и откладывала телефон в сторону. На душе было муторно и тяжело.
Марат ещё вчера вечером улетел в Калининград, я провожала его до дверей, и сама себе казалась жалкой. Потому что мне не хотелось оставаться одной, но говорить я ему об этом не стала. Марат бы подумал, что я жалуюсь или, не дай Бог, капризничаю, а мне просто было ужасно тоскливо. И превращаться из-за этого в истеричную особу не хотелось. Я сказала себе, поклялась, что со всем справлюсь. Прямо в этот день и начну справляться.
Утром я отправилась в Москву. Особых дел у меня там не было, но и дома одной оставаться мне показалось невыносимым. Хотелось какого-то действия, хотелось разрешения проблем, важных разговоров, а поговорить мне было откровенно не с кем. После обеда я обещала встретиться с кризис-менеджером, обсудить с ним сложившуюся ситуацию, Марат очень просил подойти к этому вопросу со всей серьёзностью, а я обещала.
- Марьяна. Доброе утро.
Я отвела взгляд от шумной, центральной улочки, за происходящим на которой от скуки наблюдала, сидя за столиком в ресторане, голову повернула и посмотрела на обратившуюся ко мне женщину. Я бы точно никогда её не узнала, если бы не её экстремально короткая стрижка. Память тут же подсунула мне воспоминание о нашей с ней встрече на поминках отца. Я тогда не знала, кто она, и сейчас понятия не имела. Но поздоровалась.
- Доброе утро.
Женщина мне благодушно улыбнулась.
- Очень удачно, что мы с вами встретились, - сообщила она.
- Правда?
- Я присяду?
Я посмотрела на свободный стул напротив, в конце концов, согласно кивнула.
- Конечно.
Женщина присела, по-прежнему смотрела на меня с улыбкой.
- Вы ведь не знаете, кто я? – догадалась она.
Я чуть виновато улыбнулась.
- Простите, но, на самом деле, не представляю.
- Мы с вашим отцом были достаточно хорошо знакомы. Много лет. Я представитель главного канала страны. Занимаюсь связями с общественностью.
Мой взгляд на женщину стал куда более пристальным и придирчивым. А ещё я насторожилась. Негромко проговорила:
- Очень интересно.
- Марьяна, вы напряглись.
Я не только напряглась, но еще и нахмурилась.
- Что вы хотите?
- Не воспринимайте меня в штыки, пожалуйста. Мне кажется, наша с вами случайная встреча, на руку и мне, и вам.
- Правда?
- В свете случившегося скандала, - начала она, но я её перебила:
- Нет никакого скандала. Или вы имеете в виду мало правдивые шоу, на которых полощут имя моего отца?
- Ну, давайте не будем преуменьшать проблему. Как я вам уже говорила, мы с вашим отцом довольно много лет были знакомы, сотрудничали, поэтому я отношусь к вам со всем сочувствием и пониманием.
- И что же вы понимаете? Извините, я не помню, как вас зовут.
- Ольга, - тут же подсказала она. – Ольга Славич.
Её имя показалось мне знакомым, но откуда я его знала, сказать точно не смогла бы. Может, и от отца слышала.
- Так что вы понимаете о моей жизни, Ольга?
- Мне не нужно разбираться в вашей жизни. – Она легко отмахнулась от моих претензий. – Я, наоборот, хочу вам помочь.
- Чем же?
- Помочь вам высказать свою точку зрения.
Я улыбнулась и сообщила:
- Я в этом не нуждаюсь.
- Ваша мать, Марьяна, - начала она с определенной интонацией, но я снова её перебила:
- Ольга, моя мать умерла, когда я была ребенком. Она погибла в автокатастрофе под Парижем. И похоронена там же.
Ольга смотрела на меня в молчании, очень внимательно, затем её губ коснулась понимающая усмешка.
- Вы решили занять такую позицию?
- Не ваше дело, какую позицию я решила занять. Я прекрасно понимаю, о чем вы хотели со мной поговорить. Вся эта история и дикие рассказы делают глобальный рейтинг вашему каналу. А если ещё меня раскрутить на ответную реакцию, то вы, лично вы, думаю, сможете купить домик где-нибудь на островах. Вы старательно раздуваете, оплачиваете этот скандал, так сказать, вкладываете деньги, и пока находите в этом свою выгоду.
- Я оплачиваю?
- Ваш канал. Тот, который пел моему отцу дифирамбы несколько десятилетий, теперь, ради рейтинга, готов похоронить его репутацию. Посмертно. И ещё хотите, чтобы я в этом поучаствовала. По-моему, это слишком смелые мечты.
- Я просто хотела предложить вам возможность опровергнуть оглашенную информацию.
Я вздохнула, наигранно беспечно. Улыбнулась ей и легко качнула головой.
- Мне это неинтересно. – Я вскинула голову повыше. – Я – Марьяна Дегтярева. И всегда ей буду. А кто вы все такие? – задала я ей пафосный вопрос, смерила её взглядом и поднялась из-за стола. – Но спасибо, - добавила я с усмешкой. – За интересное предложение. Но я терпеть не могу грязевые ванны.
У дверей ресторанного зала меня поджидал Пал Палыч. Уверена, что он внимательно наблюдал за моей беседой, странно, что подпустил к моему столику эту особу. Наверное, тоже её узнал, допустил нашу встречу, и теперь был собой недоволен.
- Её зовут Ольга Славич, - сообщила я ему. – Сделай так, чтобы мы больше никогда не пересекались.
- Конечно.
- И отвези меня к матери, - добавила я.
Рыков замешкался на долю секунды, сбился с ровного шага, и я его обогнала. Ему пришлось поторопиться следом за мной, а я шла вперед и не оборачивалась.
- Марьяна, тебе нельзя с ней встречаться, - сказал он мне. – У тебя встреча с кризисниками сегодня.
- Вот и отлично. Поговорю с ней, и решу, насколько глобален наш кризис. – Я на Рыкова глянула, уличающе. – Ты же знаешь, где она живет, правда?
- Марьяна!..
- Пал Палыч, это приказ, - сообщила я ему. После чего разрешила: - Так Марату и скажешь. Что я тебя заставила. И не причитай, пожалуйста, - предупредила я его, когда мы садились в машину. Не хотелось слушать его ворчание всю дорогу.
Мама с Лилей жили в закрытом жилом комплексе. Квартира не шикарная, но просторная и комфортная, двухкомнатная. Конечно, это не та «комнатенка», на которую хватило средств мне. Ещё одно доказательство, что я не люблю родственников, не ценю их и не лелею.
- Это им канал снимает, - сказал мне Рыков, когда мы поднимались на лифте на десятый этаж.
- Канал снимает квартиру, канал оплачивает их расходы, и всё это за периодическую порцию откровений обо мне и моей семье. Как думаешь, мы сможем подать на них в суд?
- На федеральный канал? – Пал Палыч хмыкнул. – Ну, можем попробовать, пободаться. – Он глянул на меня. – У тебя воинственное настроение?
- Я злюсь, - сказала я ему. – Я разозлилась, Пал Палыч.
- Наконец-то, - выдохнул он рядом со мной.
Утро было далеко не раннее, но маму и Лилю я, своим визитом, судя по всему, подняла с постелей. Поначалу мне не хотели открывать дверь, хотя, Пал Палыч доподлинно выяснил, что они обе дома, а когда открыли, я увидела заспанную, недовольную физиономию сестры. Правда, сон с неё частично слетел, когда она увидела за дверью меня. Лиля в первый момент растерялась, даже испугалась, зачем-то выглянула в подъезд, хотя, Пал Палыча я оставила у лифта, и Лиле никто не угрожал.
- Марьяна? – переспросила она. – Что ты тут делаешь?
- Я приехала в гости, - сообщила я. – Посмотреть, как вы с мамой устроились. Мы же всё-таки не чужие люди, я беспокоюсь, - проговорила я, проходя мимо неё в квартиру. Лиля настолько растерялась, что даже не воспротивилась.
Я шла и поглядывала на стены, оценивая интерьер.
- Вы подписали договор? – осведомилась я.
Из-за одной из дверей показалась мама, смотрела на меня настороженно и непонимающе, удивившись моему присутствию. Я даже заметила, как она нервно запахнула халат на груди. Мне, если честно, тоже понадобилось некоторое усилие, чтобы при виде неё сохранить спокойствие.
- Договор? – переспросила Лиля. – На квартиру?
- Нет. Договор с каналом. – Я усмехнулась. – На цикл передач о моей семье.
- Марьяна, ты зачем пришла? – задала мне мама конкретный вопрос. Я видела, что она совсем не рада моему присутствию. – Мы с тобой говорили, и я не заметила в тебе желания встречаться со мной.
- А где ты предлагала мне с тобой встретиться? В студии скандального шоу?
- Ты пришла маму стыдить? – влезла Лиля, и даже встала между мной и ею. Я смотрела на них, и, мне кажется, впервые видела, насколько они похожи. Папа всегда говорил, что я похожа на маму, что-то общее у нас, без сомнения, было, но Лиля была явным её продолжением. И внешне, и по повадкам и жестам. И, судя по всего, по характеру и по взглядам на жизнь.
- Нет, я не собираюсь стыдить взрослого человека. Я пришла сказать, что моя версия останется неизменной. - Повернулась к матери, заставила себя посмотреть ей в глаза. - Я сирота, - сказала я, понимая, что после этих слов пути назад не будет. И отношений с моими единственными родственниками у меня не будет. – Меня вырастил замечательный отец, а мама… мама, она погибла в автокатастрофе, очень давно. – Они обе в молчании смотрели на меня. А я продолжила, в прискорбии разведя руками: - Очень печальное событие. Но мы с папой сумели его пережить. А то, что говорите вы, я понятия не имею, как вы обе связаны с моей семьей.
- Ты ведь несерьезно? – Это Лиля задала этот вопрос, потому что мама продолжала молчать. Я на маму всё это время смотрела, не на сестру. Я хотела видеть её реакцию, её глаза, но она от моего взгляда настойчиво уворачивалась.
- Я серьёзно, - проговорила я приглушенно. – Мне всё это надоело, выслушивать всю эту грязь в мою сторону и в сторону моего отца.
Лиля вдруг схватила меня за руку, в намерении развернуть меня к себе лицом, но я воспротивилась. Руку свою отдёрнула, а смотреть продолжила на мать.
- Тогда докажи, - в запале начала сестра, - докажи, что мама неправду говорит! Тебе никто не поверит! Никто больше не поверит в идеальную репутацию твоего папы! Да и твою тоже!
- Я ничего доказывать никому не собираюсь, - ответила я, всё-таки поворачиваясь к сестре. И в который раз за последние дни, проговорила: - Я – Марьяна Дегтярева. Я – дочь своего отца. И никакие сплетни, никакие скандалы этого факта не изменят. И есть то, чему отец меня научил. Это отстаивать своё мнение, свою правду. А моя правда в том, что меня вырастил замечательный отец. И я не пожалею ни сил, ни денег на то, чтобы защитить его имя. Не своё, Лиля, то, что говорят про меня, большой роли не играет. В глаза мне никто не посмеет ничего сказать, а вот папу я буду защищать. Это мой долг, за всё, что он для меня сделал. – Я невольно сделала шаг к сестре, и выглядело это так, будто я на неё наступаю. Я не собиралась делать этого специально, но впечатление, судя по всему, произвела, потому что Лиля отступила. И сделала это с долей паники во взгляде.
- Дочка, ты не права, - проговорила мама за моим плечом.
Я обернулась к ней. Головой качнула.
- Я тебе не дочка. Все свои материнские чувства ко мне, ты оставила в студии, когда рассказывала, как с тобой поступили неправильно. Как тебя унижали, топтали и выгоняли. Я, отец. А потом взяла за это деньги. И опять взяла, и опять. Чтобы жить в этой квартирке, - я окинула жестом прихожую, в которой мы находились. – Которая даже не твоя. Чтобы есть в ресторанах, которые раньше тебе были не по карману. Одеваться в магазинах, о которых ты столько лет могла лишь вспоминать. И не говори, что в тот момент, когда ты получала гонорары, ты думала обо мне, и о наших с тобой отношениях.
- Уходи отсюда, - потребовала Лиля. – Ты нам не нужна!
- Нисколько в этом не сомневаюсь. Вот только все скандалы, сколько их не подогревай, в конце концов, набивают оскомину, и становится скучно. Мне даже интересно, сколько продержитесь вы. Это ведь зависит от интереса лично к моей персоне, правда? А не к вашим сплетням обо мне.
Лиля уперла руку в бок и с вызовом проговорила:
- Нет никаких сплетен. Мы говорим только правду.
Я покивала, потом посмотрела на маму и задала ей самый главный вопрос:
- Правду, мама? Ты говоришь только правду?
Взгляд у неё всё-таки был виноватым. Она хоть и старалась храбриться, старалась держать голову высоко поднятой, я видела её смятение и неуверенность.
- Я имею право рассказать свою историю.
- Наверное, - не стала я спорить. – Но стоит ли обвинять отца в том, что твоя жизнь сложилась так, как сложилась? И стоило ли рассказывать свою правду, зарабатывая на насущную жизнь скандалом?
- Тебе легко говорить, - сказала мне мама. – Ты никогда не знала никаких проблем. Ты никогда не знала, что такое нужда. Никогда не жила так, как жила я и твоя сестра.
- И я в этом виновата? – поразилась я. – Или отец виноват? А ты не виновата ни в чем?
- Не трогай маму, - потребовала Лиля, и снова указала мне на дверь. – Уходи!
Очень тягостное чувство возникает, когда тебя выгоняют. Особенно, когда это делают родные люди. Но я знала, на что шла, когда решила встретиться с ними. На другой исход рассчитывать было глупо. Я и не рассчитывала, но всё равно было горько, и от чувства несправедливости, которое сдавило горло, хотелось остаться и продолжить что-то доказывать. Но я знала, что это неправильно – оставаться. Поэтому я шагнула к распахнутой двери. Правда, обернулась в последний момент. Посмотрела на них.
- Я больше не буду стоять в стороне. Молча выслушивать то, что вы говорите о моём отце. За каждое слово о нём, я буду драться с вами. Но не так, как вы привыкли. Не скандалом. Я засужу вас за каждое слово неправды.
Я вышла, и за мной с громким стуком захлопнулась входная дверь. Я всего на мгновение остановилась, необходимо было перевести дыхание. Победительницей я себя совсем не чувствовала. Не чувствовала, что выигрывала хоть что-то от этой встречи, и, возможно, меня никто не похвалит за проявленную инициативу, скажут, что я лишь усложнила задачу, но в эту минуту я осознавала лишь одно – я для себя поставила точку.
Я снова в этом мире одна. Я – сирота.
Всю дорогу домой я молчала, Пал Палыч не приставал ко мне с расспросами, только время от времени оборачивался и смотрел на меня. В его глазах была тревога и сочувствие, и он, видимо, не знал, что мне сказать, и как поддержать. А я, если честно, была рада, что он молчит. Никакого сочувствия я не хотела.
- Сколько ещё всё это продолжаться будет, - услышала я его ворчание, когда мы приехали домой. Обращался он не ко мне, а к Шуре, они о чем-то негромко переговаривались в столовой, наверное, думали, что я не слышу. А я слышала. Сидела за отцовским столом в кабинете, дверь была приоткрыта, и, хотя, я не разбирала всех слов, но понимала, что они обсуждают ситуацию и жалеют меня.
Я не хотела слышать жалостливых речей. Понимала, что если меня начнут жалеть, я тоже начну себя жалеть, начну реветь, а мне не хотелось превращаться в слабую, избалованную, богатую, но никому не нужную девочку, которой меня представляла мама в своих откровениях. Я ведь не такая. Папа меня воспитывал не такой.
Я выдвинула верхний ящик стола, раньше отец держал там бумаги, документы, которые требовали его немедленного внимания, а после его кончины, этот ящик всегда был пуст. Только один конверт лежал в нём. Тоже важный, который давно требовал моего внимания к себе, но я всё оттягивала и оттягивала этот момент. Письмо отца, которое передал мне адвокат в день оглашения завещания. Я тогда приняла его, но так и не нашла в себе смелости его вскрыть и прочитать. Одна мысль о том, что я увижу почерк отца, вызывала в моей душе панику. Ведь письмо, написанное его рукой, вот оно – абсолютно реально. А папы уже нет. Несколько недель оно пролежало в этом ящике, но сегодня я его достала, и в порыве вскрыла его, стараясь не думать о том, что, возможно, через минуту уже пожалею. Ведь сейчас прочитаю, и больше не будет никаких посланий от отца. Никогда.
Я развернула, сложенный вдвое лист белоснежной бумаги. Увидела ровные ряды слов, написанные быстрым, округлым отцовским почерком, и сердце сжалось от боли.
«Марьяна… Не знаю, что тебе сказать. Прости меня за то, что молчал, ничего тебе не говорил. Наверное, нужно было как-то подготовить тебя к тому, что ты остаёшься без меня. Но ты сильная, принцесса, ты со всем непременно справишься. И я хочу, чтобы ты помнила, что ты не одна. Когда-то я совершил ошибку, я отвел от тебя твою судьбу. Но я очень постарался всё исправить. Очень надеюсь, что ещё не поздно. Марат – хороший человек, надежный мужчина, он очень тебя любит.
А по поводу моей судьбы… Уверен, что ты уже узнала мою главную тайну. Вряд ли после моей кончины, ты надолго останешься в неведении. Но я уже не узнаю, как ты отнесешься к моему вранью. Может быть, это и к лучшему. Больше всего я боюсь увидеть в твоих глазах осуждение и непонимание, знать, что ты не сможешь меня простить. Я много думал в последнее время о твоей матери, о том, как я поступил с ней, наверное, сейчас, спустя годы, я уже не принимал бы таких кардинальных решений. Да я и тогда их не принимал, всё вышло само собой, а я лишь не стал сопротивляться. Твоя мать ушла из нашей жизни, и я захлопнул за ней дверь, не стал удерживать. До сих пор не знаю – правильно ли я поступил.
Прошу лишь: учись на моих ошибках. Не руби с плеча. Пытайся исправить ситуацию, если человек тебе дорог. Всеми силами пытайся. Человек должен быть счастлив рядом с тем, кого он любит. Неважно, кто и что об этом думает. Главное – ты сама.
Для тебя, принцесса, я хочу только одного – чтобы ты была счастлива. Ты достойна этого, как никто. Ты ведь – моя принцесса. Ты всегда будешь принцессой, всегда будешь особенной. Не только для меня. Ты родилась такой – очень светлой девочкой. И я всеми силами старался в тебе этот свет не погасить. Очень надеюсь, что у меня это получилось.
Люблю тебя, дочка. Всегда верь в себя».
Не знаю, сколько раз я прочитала это письмо. Долго сидела в саду в одиночестве, на качелях, которые папа поставил для меня, когда мы переехали в этот дом. Мне было двенадцать лет, но у меня были свои качели. Я до сих пор любила на них качаться, уже давно без детского восторга, без взмывания вверх, без зажмуривания глаз, когда казалось, что вот-вот дотронешься до солнца. Я садилась на них, прижималась щекой к прохладной перекладине, и отталкивалась ногами от земли. А после закрывала глаза, представляя себя маленькой, беззаботной девочкой. Вот и сегодня долго-долго сидела, держала в руке письмо, перечитывала его, и, кажется, заучила все слова наизусть. Но легкости и беззаботности не чувствовала.
- Привет.
Я голову повернула и увидела Марата. Он остановился передо мной, смотрел с сожалением.
Я выпрямилась, сделала глубокий вдох, попробовала улыбнуться.
- Ты вернулся.
- Вернулся, - сказал он. Всё ещё меня разглядывал, будто ощупывал взглядом. – Шура сказала, ты давно здесь сидишь.
Я посмотрела на небо, солнце уже клонилось к закату.
- Наверное, давно, - согласилась я.
- Почему? – спросил Давыдов.
Я показала ему письмо.
- Прочитала папино письмо.
- Поэтому? – Он, кажется, не поверил.
Я вновь попыталась изобразить улыбку.
- Трудно, знаешь ли, быть принцессой, - решила пошутить я.
- Маша, от тебя этого никто не требует.
- Да, - не стала я спорить. – Просто я сама по себе такая.
- Это плохо?
- Принцессы всем надоедают. В конце концов.
Давыдов хмыкнул.
- Глупость какая. Как может надоесть любимая женщина?
- А я твоя любимая женщина? – сорвался с моих губ вопрос.
- Ты в этом сомневаешься? – Марат протянул ко мне руку, я её приняла и с качелей поднялась.
Оказалась совсем рядом к нему. Почувствовала ровное тепло, исходящее от его тела, такой привычный, родной запах, невольно сделала ещё полшага, и уткнулась носом в его плечо. Захотелось обнять, прижаться, и понять, что я всё же не одна.
- Где ты был? – тихо спросила я его. – Где ты так долго был? Тут столько всего случилось, - пожаловалась я.
- Знаю, - шепнул мне Давыдов. – Я всё знаю.
- Тогда почему уехал?
- Потому что должен был. – Марат немного отстранился, посмотрел мне в глаза. – Мне нужно было увидеть сына, - сказал он мне. – И с Мариной поговорить.
Я молчала, как-то не к месту кивнула, совершенно не понимая, что сказать в этот момент. А Давыдов продолжил:
- Я просил её переехать в Москву. Или хотя бы куда-то поближе. Чтобы Жорка рос у меня на глазах.
- Она же не хотела переезжать, - осторожно заметила я.
- Не хотела, - согласился он. – Я постарался убедить.
- Зачем?
Марат секунду-другую помедлил с ответом.
- Потому что мне нужен развод. И жить я буду в Москве. Но я несу за неё и за Жору ответственность. Они тоже моя семья, Маш.
- И ты должен всё контролировать, - подсказала я.
- Должен, - решительно кивнул Давыдов. – А мотаться то и дело в Калининград довольно затратно по времени.
- Тебе нужен развод? – переспросила я, уловив в его словах главное для себя.
Мы смотрели друг другу в глаза, Давыдов негромко и многозначительно хмыкнул.
- Ну, как бы да.
- Как бы да, - передразнила я его шепотом. – Хороший ответ.
Марат рассмеялся, потеребил меня.
- Не заставляй меня говорить то, что говорить ещё рано. Вот после развода…
- Что после развода? – тут уже ухватилась я за очередное его слово.
- После развода и узнаешь, - заворчал он. Поймал мои руки, завел их за спину, наклонился ко мне и крепко поцеловал. Затем его губы скользнули по моей щеке, коснулись волос на виске.
- Хочешь, расскажу тебе секрет? – проговорил он мне на ухо.
Я тут же голову подняла, взглянула на него с интересом.
- Секрет?
- Секрет, - подтвердил он с улыбкой.
- Конечно, хочу. Я обожаю твои секреты.
- Ты их все знаешь, - успокоил Давыдов. – Почти. Этот последний.
- Я слушаю очень внимательно, - заверила я.
- Когда я был маленький, я обожал, когда мама рассказывала мне сказки. Я, конечно, сам мог их читать, но у мамы получались какие-то удивительные истории. И почти в каждой из них была принцесса, которую нужно было спасти. Очень красивая, очень смешливая и немножко дерзкая. И мама всегда говорила, что когда я вырасту, то обязательно такую встречу, и на ней женюсь. Кто бы мог подумать, что всё так и получится, правда?
Я, улыбаясь, поводила пальцем по его плечу.
- Ну, - проговорила я негромко и немного наигранно, - во-первых, ты на принцессе ещё не женился. А, во-вторых, не думаю, что твоя мама сильно обрадовалась бы твоему выбору.
- Это можно выяснить. Через пару часов.
Я непонимающе моргнула.
- В каком смысле?
- Я попросил родителей приехать. И заехал за тобой по пути в аэропорт. Встретим их вместе?
Я отступила на шаг. В панике схватилась рукой за свою щеку, потом за прическу.
- Марат, ты с ума сошел? Я не готова!.. Я… Твоя мама будет в ужасе, когда меня увидит.
Марат поймал мои руки, сжал мне запястья, а сам заглянул в мои глаза.
- Марьяна, успокойся. Родители в курсе, они едут к нам в гости, - настойчиво проговорил он. И попросил: - Давай их просто встретим.
Никак не могла начать дышать, сердце колотилось, а ладони повлажнели. Мы с Маратом смотрели друг другу в глаза, я в панике, а он спокойно и уверенно. И ещё раз попросил:
- Дыши.
Я, на самом деле, сделала вдох, потом ещё один, и проговорила вслух:
- К нам едут родители.
Давыдов кивнул в такт моим словам и вслух подтвердил:
- К нам едут родители. Всё будет хорошо. Повтори.
- Всё будет хорошо.
- Мы со всем справимся.
- Справимся, - с готовностью подтвердила я, мысленно уже решая, с чего начать поспешные приготовления к визиту родителей Марата, но, всё ещё боясь подумать о моей с ними встрече после стольких лет. Что я им скажу? Как посмотрю им в глаза? Как сознаюсь в связи с их женатым, между прочим, сыном?
- Я тебя люблю, - продолжил тем временем Давыдов, и я опять же послушно повторила:
- Я тебя люблю.
- Выйду за тебя замуж, и буду во всём тебя слушаться. Всю оставшуюся жизнь.
Я уже открыла рот, чтобы повторить, но замерла, на Давыдова уставилась, после в досаде оттолкнула его руку.
- Ты коварный тип, - обвинила я его.
Марат рассмеялся и развел руками в желании себя как-то оправдать.
- Стоило попытаться.
А я схватила его за руку и потянула за собой. Правда, пообещала:
- Я выйду за тебя замуж. Когда-нибудь. Наверное. А сейчас давай поторопимся. – Добавила в панике и энтузиазме одновременно: - Твои родители приезжают!