ГЛАВА 17
Мы уже несколько минут сидели в молчании, я разглядывала стены отцовского кабинета, в котором, с появлением нового хозяина, совершенно ничего не изменилось, а Марат смотрел на меня. Смотрел не то чтобы с недовольством, скорее, укоризненно. Ему хотелось что-то мне предъявить, судя по выражению лица, но он себя останавливал. Когда молчание слишком затянулось, он спросил:
- Что ты скажешь по этому поводу?
Я отвела взгляд от картины на стене, взглянула на Давыдова. И твердо сказала:
- Я за его уход.
Давыдов моим словам, кажется, совсем не обрадовался. Саркастически усмехнулся.
- Замечательно.
Я решила уточнить:
- Что именно тебя не устраивает? Тебе же не нравится Абакумов.
- А он не должен мне нравиться! – возмутился Марат. – Он должен работать так, как мне нужно. И он, знаешь ли, работал. Да, как человек он… В общем, его человеческие качества меня совершенно не касаются, да и не интересуют. Но, смею тебе напомнить, что в компании он уже достаточно давно. Можно сказать, наша компания вырастила его, как специалиста. А теперь он уходит. И, как подозреваю, к конкурентам.
Я легкомысленно отмахнулась.
- У нас нет конкурентов, Марат.
- Рад, что ты так думаешь. Но они есть.
Я вздохнула. Развела руками, поинтересовалась:
- Что ты хочешь от меня?
- Ничего, - проворчал он. Затем потянулся за ручкой, ещё секунду вглядывался в заявление Абакумова об увольнении, после чего размашисто его подписал. И от себя отодвинул. – Пусть уходит, - сообщил Давыдов, правда, я не поняла кому. Я и так была не против.
Я за ним наблюдала, решила полюбопытствовать:
- Ты стал бы с ним работать? Я думала, ты обрадуешься.
- Маша, я не смешиваю личную жизнь с работой. Дмитрий Алексеевич – хороший специалист. В своей довольно узкой сфере, - добавил Марат весомо. – Но заменить его будет достаточно сложно, да ещё и сделать это быстро.
- Тогда не отпускай его, - пожала я плечами. – Посули повышение, прибавку к зарплате, бонусы к премии. Уверена, он останется.
- Знаешь, я тоже уверен, что он останется, - хмыкнул Давыдов. – Вот только уговаривать я никого не стану.
- Господи, какие все гордые, - проговорила я негромко.
- Включая тебя, радость моя. – И без перехода продолжил: - Я говорил с Пал Палычем.
- О чем?
- О твоей матери и сестре. Он доложил, что они с квартиры съехали. В неизвестном направлении.
- Ах, он тебе доложил, - проговорила я с пониманием.
А Давыдов тут же предостерегающе прищурился. И попросил:
- Маша, перестань.
- Я не думаю, что здесь есть о чем докладывать, и что обсуждать, - сказала я, старательно игнорируя его предостерегающий тон. Совершенно искренне вздохнула. – Мы… я не нашла общего языка со своими единственными родственниками. Это печально. И не смотри на меня так, пожалуйста. Мне на самом деле сильно не по себе. Мы поругались, и они решили исчезнуть. Что тут обсуждать? – И тут же добавила: - Думаю, пройдет время, и мама с Лилей дадут о себе знать.
- Вот в этом я точно не сомневаюсь. Дадут. Как бы мы от их «дадут» не поседели.
Я нахмурилась. Сказала ему:
- Ты преувеличиваешь.
Марат меня разглядывал, я видела, что ему хочется со мной поспорить, что-то до меня донести, но он промолчал. Наверное, решил, что я лишь больше расстроюсь. И был прав.
- Пообедаем вместе? – спросил он вместо очередного внушения.
Предложение мне понравилось, я даже улыбнулась, но затем с сомнением проговорила:
- Лишний повод для сплетен? После нашего последнего совместного ужина, мне только ленивый не позвонил и не спросил, что между нами происходит.
- И что ты говорила?
- Правду, - удивилась я. – Что ты несносный тип, от которого я теперь завишу.
Марат усмехнулся.
- Ну да. Так что? Пообедаем?
- Хорошо, - согласилась я. – Только завтра. Сегодня у меня встреча.
- Пообедаем, но завтра, - повторил за мной Давыдов, внимательно наблюдая за тем, как я поднимаюсь. – Может, тогда поужинаем?
Я улыбнулась в ответ на его заманчивое предложение, и проговорил в тон Давыдову:
- Может быть, и поужинаем.
- Я позвоню, - сообщил он.
- Позвони, - согласилась я.
Какой-то подростковый флирт двух взрослых людей. Но когда я вышла за дверь кабинета Давыдова, я улыбалась. И знала, что он тоже улыбается.
Что ж, немного глупостей моей жизни точно не помешает.
На лифте я спустилась в холл офисного здания, с кем-то здоровалась по пути, кто-то мне наоборот говорил «до свидания». Я не вглядывалась в лица людей, шла мимо. Но потом мой взгляд зацепился за знакомое лицо. За лицо женщины, которой здесь не должно было быть. Наверное, не должно.
Я остановилась, смотрела на неё, она на меня. Затем поздоровалась.
- Здравствуйте, Марьяна.
Я почему-то глянула по сторонам, с непонятной опаской. Потом шагнула к ней. Тоже кивнула в знак приветствия.
- Здравствуйте, Оксана. Вы кого-то ждете? Дмитрия Алексеевича?
Она смотрела на меня с улыбкой, но улыбка эта была какой-то вымученной. А ещё стыдливой. Оксана тоже по сторонам огляделась, словно поддержки искала, но её никак не находила.
- Дима… он ушел из дома, - сказала она мне. А у меня возникло чувство неприятного дежавю. Слышала я уже эту фразу, не так уж и давно.
- Понятно, - проговорила я негромко. Если честно, не знала, что ещё ей сказать.
А Оксана смотрела на меня с непонятной надеждой.
- Вы его видели? Он в офисе?
Я раздумывала несколько секунд, после чего предложила:
- Давайте выйдем на улицу.
Уж лучше там разговаривать, чем у любопытных на глазах. Хотя, сомневаюсь, что кто-то в офисе догадывается, что за женщина со мной беседует. Но рисковать всё равно не хотелось. Разговоры берутся неизвестно откуда.
- Зачем вы его ищете, Оксана? – спросила я, когда мы с ней оказались на стоянке. Совсем неподалеку был мой автомобиль, Пал Палыч ждал совсем рядом.
- Поговорить хотела.
- Он опять молча исчез и не появляется? – догадалась я.
Оксана печально улыбнулась.
- Он не любит выяснения отношений.
- Как удобно, - пробормотала я. И тут же открестилась от её предположений: - Меня с вашим мужем ничего не связывает. И я к его уходу не имею никакого отношения.
- Я так и не думала. Просто… я беспокоюсь.
Мне было её жалко, и я никак не могла избавиться от этого чувства.
- Ему-то вас не жалко, - сказала я. – И детей, судя по всему, тоже не жалко.
- Он говорит, что ему рядом со мной дышать нечем.
Не знаю, для чего Оксана со мной делилась личными проблемами, наверное, больше не с кем было. А мне было и противно, и жалко, и неловко. За Абакумова, за его поведение стыдно. За то, что я довольно долгое время имела к этому отношение, было стыдно.
- Оксана, вы знаете, что он увольняется из компании?
Она удивленно на меня посмотрела.
- Увольняется?
- Да. Он заявление подал. А я… я его подписала.
- Вы поругались?
Глупый вывод. Я твердо посмотрела на неё и сказала:
- Дмитрию Алексеевичу предложили лучшие условия. Где – не знаю. Я даже не интересовалась. Но посчитала, что человека, не имеющего больше интереса к работе в нашей компании, нужно отпустить.
Оксана молчала, обдумывала, а я добавила:
- Судя по всему, у вашего мужа новая волна стремления изменить свою жизнь.
- А что делать мне?
Я помолчала, потом решила сказать всё, как есть.
- Я бы на вашем месте не тратила время на выслеживание его. А занялась бы насущными делами. Проверила бы общие банковские счета, выяснила информацию о количестве движимого и недвижимого имущества, которое вы будете делить во время развода. Вам нужно защищать детей.
- Дима, по сути своей, человек порядочный.
Я вздохнула, в очередной раз попыталась до неё донести:
- Не надейтесь на чужую порядочность. Даже на его. У вас дети. Надейтесь на себя.
Оксана опустила голову, смотрела себе под ноги, а я для себя отметила, что её плечи совсем поникли. Она тоже вздохнула, но совсем не как я, а обреченно. И проговорила:
- Спасибо вам, Марьяна… за совет.
Я кивнула в ответ на её благодарность. Наблюдала за тем, как Оксана пошла прочь. Смотрела на её спину, затем чертыхнулась. Прямо вслух, себе под нос. И окликнула её:
- Оксана!
Она остановилась, обернулась, а я подошла к ней.
- Оксана, - начала я, - мне, правда, очень стыдно перед вами. За всё. Я хочу попросить прощения. Я… наверное, я не думала о вас, совсем. Я думала о себе. И это неправильно.
Она смотрела на меня огромными глазами.
- Марьяна, что вы! Перестаньте извиняться.
Она тоже неловко замолчала, и между ней и мной будто повисло продолжение: «Перестаньте извиняться за то, что спали с моим мужем».
- Я должна извиниться, - настаивала я. Я сделала глубокий вдох. – Оксана, я предполагаю, что у вас сейчас наступят нелегкие времена. Развод, расставание, особенно с тем, кого всё же любишь, это всегда ужасно тяжело. И я бы хотела… Оксана, я готова вам помочь.
- Помочь? – переспросила она, нахмурившись.
Я горько усмехнулась.
- Всем, чем смогу. Если понадобится – адвокат. Если понадобится – жилье или финансовая помощь…
- Работа, - перебила она меня. Несмело улыбнулась. – Я мало, что умею, но, наверное, мне нужна работа.
Я кивнула и даже похвалила её.
- А это правильный подход. И я обещаю, что помогу… Мы что-нибудь придумаем, - ободряюще закончила я. – Позвоните мне, и мы вместе что-нибудь придумаем.
- Спасибо.
Пал Палыч, даже со стороны наблюдая за нашим с Оксаной разговором, всё понял правильно. Когда я подошла к машине, Рыков посмеивался. Поинтересовался:
- Спасать будешь?
- Помогать, - поправила я его. – Думаю, я должна.
- Вы, Марьяна Александровна, - проговорил он наставническим тоном, - слишком много всем должны, вам не кажется?
Я посмотрела в ту сторону, в какую ушла Оксана. Ещё видела её фигуру вдалеке.
- Она хорошая, - сказала я.
- А Абакумов теперь плохой?
Я посмотрела на начальника охраны. И со всей своей искренностью проговорила:
- Он всегда был плохим. Он же жене изменял.
Пал Палыч ухмыльнулся.
- А, ну да.
- Поехали домой, - поторопила я его. – Рассуждения, как на сеансе у психотерапевта. Ты не ту профессию выбрал, дядя Паша.
- Тоже об этом порой задумываюсь.
Я села в машину, Рыков захлопнул за мной заднюю дверь, сам устроился на переднем пассажирском сидении, и автомобиль, наконец, выехал со стоянки.
- Кстати, нашел я твою пропажу, - сказал Пал Палыч.
Я не сразу поняла, о чем, переспросила:
- Какую?
- Родню.
- Правда? – Я повернулась к нему. – Где?
- Переехали на окраину Москвы, однушку сняли в спальном районе. Видимо, на другое жилье денег не хватило.
- Ты с ними говорил?
- Нет ещё. Но как раз планирую побеседовать. – Он на меня обернулся. – Или ты сама хочешь?
Я секунду размышляла, затем решительно качнула головой.
- Не хочу. И ты… просто осторожно выясни, как они там, вопросов не задавай лишних.
- У меня лишних вопросов не бывает, Марьяна. Все по делу.
- Ты понял, о чем я.
- Понял.
- А как ты их нашел?
- Через маникюршу. Сестрица твоя каждую неделю бегает ногти подпиливать. И в этом её привычки не меняются.
Я откинулась на спинку сидения и замолчала. Смотрела в окно.
Ну вот, ещё одной проблемой меньше. Маму и Лилю нашли, всё с ними в порядке, можно не волноваться лишний раз. И не чувствовать себя виноватой. Как мне все вокруг и говорили: они отлично устроятся в этой жизни и без меня. Нужно лишь дать людям шанс.
Правда, что-то мне подсказывает, что мои с ними отношения всё-таки испорчены. Они обе на меня обижены.
Телефон зазвонил, я посмотрела на незнакомый номер на экране. Немного сомневалась, обычно я не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, но тут звонили настойчиво, да и номер был московский. Даже не мобильный.
Я поднесла телефон к уху, сказала «алло».
- Марьяна Александровна? – пропел мне в ухо незнакомый женский голос, полный медоточивости и энтузиазма.
- Да, - ответила я.
- Очень приятно. Меня зовут Людмила. Я представитель федерального канала. Мы бы хотели предложить вам дать интервью нашему каналу.
- Интервью? – переспросила я. – По какому поводу?
- В вашей жизни в последнее время столько поводов накопилось, - ответили мне. – Мы просто хотели бы с вами поговорить. Обо всём. И нашим телезрителям, я думаю, было бы очень интересно вас послушать.
- Послушать? – снова вырвалось у меня. – Предлагаете мне рассказать о своей жизни на всю страну?
- О своей жизни, о вашем отце, о компании. Неужели вам это не интересно?
Я нервно хмыкнула, и твердо ответила:
- Нет, знаете ли, не интересно. Личная жизнь на то и личная, чтобы о ней с экрана телевизора не распространяться. До свидания, - решила попрощаться я. И попросила напоследок: - И не звоните мне больше. Откуда вы, вообще, взяли мой личный номер? – вдруг озадачилась я.
Этот вопрос девушка по имени Людмила, проигнорировала, только затараторила:
- Если передумаете, перезвоните, пожалуйста. Мы бы очень хотели выслушать и вашу точку зрения.
- Что? – всерьёз озадачилась я, но звонившая уже отключилась. Я в недоумении глянула на телефон.
- Что там? – спросил Рыков.
- Ерунда какая-то, - пробормотала я, убирая телефон в сумку. – Откуда у них, вообще, мой номер?
Пал Палыч снова на меня обернулся, внимательно посмотрел, после чего заявил:
- Я тебе номер сменю.
Я согласно кивнула.
- Будь любезен.
Не хватает мне звонков всяких необузданных от любопытства молодых и рьяных журналисток. Я в последний месяц только вздохнула свободно. Сорок дней после смерти отца прошло, и разговоры, наконец, стихли. Его перестали обсуждать, перестали делать всякие предположения о причинах тех или иных его решений, анализировать его жизненный путь. Конечно, тот факт, что мой папа оказался достаточно весомой фигурой в жизни страны, льстил, я раньше об этом особо не задумывалась, но когда слышишь его имя каждый день, да не по разу, да от людей, которых знать не знаешь, начинаешь от этого уставать. Когда обсуждения стихли, я только порадовалась. Но, по всей видимости, кому-то сильно неймется.
- Надо было поинтересоваться, кто она и с какого именно канала, - проговорила я вслух. – Выяснить, что нужно.
Пал Палыч снова на меня обернулся. Деловито спросил:
- Что сказала?
Я плечами пожала.
- Федеральный канал. Какой именно не уточнила. Зовут Людмила.
- Всё равно попробую узнать.
- Попробуй, - согласилась я. И напомнила: - И номер мне смени.
- Не переживай. Всё сделаю.
Грызло меня какое-то нехорошее предчувствие. Звонок этот непонятный не давал покоя, хотя, я и говорила себе, что со дня смерти отца, я приняла несколько десятков таких звонков, с точно таким предложением, и не думала о них. А тут как-то не по себе стало.
- Ты обедать будешь? – спросила меня Шура, когда я приехала домой.
Я без особого энтузиазма кивнула. Есть совсем не хотелось, но расстраивать Шуру отказом не хотелось еще больше. Мы с ней вместе сели за стол, какой-то тихий и печальный обед получался. Всё больше молчали.
- Что-то случилось? – спросила меня Шура в какой-то момент.
Я головой качнула.
- Нет. Просто настроения нет.
- Ребеночка тебе надо родить, - неожиданно заявила Шура. Я перестала жевать и уставилась на неё в недоумении. Шура встретила мой взгляд, и невозмутимо продолжила: - А что? Ребеночек – это хорошо. Ты всегда будешь занята, всегда при деле. Это смысл жизни.
Я хмыкнула. Проговорила, не собираясь с ней спорить:
- Ребеночек – это, конечно, хорошо. Но по одному желанию дети не появляются, если ты понимаешь. Ребенку отец нужен, хотя бы, биологический.
Шура в нетерпении махнула на меня рукой.
- Да ну тебя, Марьяна. Будто ты не понимаешь, о чем я тебе говорю.
Я упрямо качнула головой.
- Не понимаю. Объясни.
Шура уставилась на меня горящим, возмущенным взглядом.
- Жениться вам с Маратом надо. Ребенка рожать. И жить уже… как положено.
- Как положено, - повторила я за ней со вздохом. Потом сказала: - Он женат, вообще-то.
- Вот я и говорю, - вскипела она. – Пора уже… разрешить все эти недоразумения.
Я на экономку смотрела, потом улыбнулась, поднялась и подошла к ней. Наклонилась, чтобы приобнять. Поинтересовалась:
- Тебе внуков хочется?
- Конечно, - удивилась она. – Но ещё больше хочется, чтобы у тебя всё сложилось по правильному.
- Ладно, я обещаю подумать, - решила я её успокоить.
- Тебе пора выходить замуж, - наставительно произнесла она. – Замуж, Марьяна! – И куда мягче, с ностальгией, добавила: - Александр Григорьевич был бы так рад.
Спорить с Шурой я не стала. Обняла её в знак утешения, посоветовала не терять надежду в плане моего пристройства замуж, и отправилась к себе.
Потенциальный супруг позвонил позже, и с места в карьер поинтересовался:
- Я на ужин еду?
- Понятия не имею, - отозвалась я. – Позвони Шуре и поинтересуйся.
- А что, Шура хочет меня видеть больше, чем ты? – хмыкнул Давыдов.
А я не стала таиться и честно призналась:
- Да. Шура внуков хочет. И видит тебя потенциальным зятем.
Марат присвистнул.
- Ничего себе. С чего вдруг такая спешка?
- Не знаю. Говорит, папа рад был бы.
- Маш, вы чем там занимаетесь с Шурой вдвоем?
- Планы строим, - ответила я. – Матримониальные, - выговорила я почти по слогам.
- Ты что, пьёшь? – тут же переспросил он.
Я тут же взглянула на бокал вина в своей руке, осторожно спрятала его за занавеску, поставила на подоконник. И со всей искренностью произнесла:
- Я? Нет, конечно.
- Понятно, - выдохнул Давыдов. И сообщил: - Я буду через час.
Я еще не успела выключить телефон, как дверь моей комнаты распахнулась, и я увидела всполошенную, задыхающуюся Шуру. Она дверь открыла, и посмотрела на меня большими, испуганными глазами.
- Марьяна, - выдохнула она, запричитав, - да что же это происходит!..
- Что происходит? – переспросила я.
Шура махнула рукой в замешательстве.
- Там, по телевизору, показывают…
- Что? Шура, говори толком. Что там показывают?
- Так про папу нашего… снова показывают!
Я вздохнула, пробормотала:
- Понятно.
- Марьяна, - Шура, казалось, сейчас подойдет ко мне, вцепиться и начнет трясти от нетерпения. – Мать там твоя, в студии этой!..
- Что? – Вот тут меня и накрыло, то самое предчувствие, которое мучило меня половину дня. И я почему-то сразу поверила, мне даже переспрашивать не пришлось. Я торопливо поднялась с кровати, прошмыгнула мимо Шуры и поспешила вниз, в гостиную, где работал телевизор.
С экрана неслись звуки аплодисментов. Таких, знаете, особых аплодисментов, какие слышишь только в скандальных ток-шоу. Вроде бы они ничем не отличаются от театральных или каких-либо других, но слыша их с экрана телевизора, ты безошибочно определяешь, что за программа в эфире.
Канал, на самом деле, был федеральный. Главный канал страны. Что меня, в принципе, не удивило. Где ещё обсудить моего отца? Я остановилась посреди комнаты, перед телевизором, уставилась на экран. Шура стояла рядом со мной, прижав руку к груди и горестно вздыхая. А я в этот момент смотрела на мать. Та сидела на красном, студийном диванчике, её как раз показали крупным планом, и мне захотелось протянуть руки и вцепиться ей в горло. Жутко думать о том, что я способна причинить вред собственной матери, но в тот момент, как я увидела её на экране, у меня было единственное желание.
Мама выглядела моложавой и горделивой. И смотрела в камеру печальным взглядом. Который ей совсем не шел, кстати. Достаточно яркое платье, правда, весьма сдержанного покроя, красиво уложенные волосы и правильный макияж. Явно постарались гримеры, я лично маму такой никогда не видела. Она смотрела вокруг печальным взглядом, держала спину прямо, вроде бы натужно улыбалась, но я видела, знала, что она наслаждается вниманием к своей персоне в этот момент.
- Как она могла? – проговорила Шура, стоя за моим плечом. – Против собственной дочери пойти!..
Мне на это сказать было нечего, я только сделала глубокий вдох, будто набиралась кислорода, собираясь нырнуть на большую глубину.
- Любовь Витальевна, - обратился к матери франтоватый ведущий. – Значит, это правда, вы первая жена Александра Дегтярева?
Маму снова показали крупным планом, она посмотрела в камеру и кивнула. А ведущего поправила:
- Я – его единственная жена. После нашего развода Саша так и не женился больше.
- Саша, - вновь не сдержала Шура своего возмущения. – Она называет его – Саша!
- Но разве вы не погибли в автокатастрофе в Европе? Александр Григорьевич, кстати, не скрывал этого печального факта своей биографии. Все знали, что он вдовец.
- Наверное, ему так было проще. Саша был… очень привязчивым, он однолюб. И наша с ним несложившаяся история, по всей видимости, его морально подкосила.
- Это попросту история любви десятилетия, - усмехнулся ведущий. – Такой сильный, властный человек, как Александр Дегтярев, не смог справиться со своими чувствами, и заочно похоронил бывшую жену.
- История любви, случившаяся почти три десятилетия назад. И, если честно, не такой уж и любви, - проговорила мама. – Вы правильно заметили, что Саша был очень властным человеком. Упрямым, непробиваемым, со своими комплексами.
- И что же за комплексы у такого мастодонта, как Александр Дегтярев?
- Он… - Мама вздохнула напоказ. – Он совсем не умел принимать поражение, он не умел проигрывать. Саша был обидчив, я бы сказала, что болезненно обидчиво. Но настолько самолюбив, что никогда бы этого посторонним не показал. Все держал в себе. Наверное, поэтому сердце его и подвело. Достаточно рано.
- Любовь Витальевна, расскажите нам свою версию ваших отношений. Конечно, Александр Григорьевич уже не сможет ничего опровергнуть, но, мне кажется, вы достойны того, чтобы высказаться. Даже спустя тридцать лет.
- Выйти из забвения, - подсказал кто-то в студии. А мне опять захотелось в один момент оказаться там, в студии, и настучать всем любопытствующим по голове. Даже если это покажут на всю страну.
- Рассказать, как мой родной муж меня заживо похоронил? – Мама сложила губы в скорбную улыбку. – Ничего веселого в этом нет. И никакой особой интриги тоже. У нас с Сашей была большая разница в возрасте. Когда мы познакомились, совершенно случайно, на московской улице, я была совсем девчонкой, приехавшей из провинции, учиться.
- Учиться она приехала, - услышала я голос Рыкова за спиной. Сказал это, будто плюнул. Я на него обернулась на секунду. Пал Палыч сидел на отодвинутом от обеденного стола, стуле, и хмурился.
- Сами понимаете, - понеслось с экрана продолжение, - начало девяностых годов, девочка из провинции. Что я видела в своей жизни? А тут, считай, принц на белом коне…
- Наверное, на белом «мерседесе»? – подсказал кто-то. – Тогда это было настоящим шиком.
- Ну да, на белом «мерседесе», - согласилась мама. – Я до того момента, как он остановил рядом со мной автомобиль, и не видела таких никогда. А Саша так ухаживал, такие обещания давал. Говорил, что любит.
- Вы быстро поженились?
- Да. Через несколько месяцев.
- Наизнанку вывернулась, чтобы уговорить его жениться, - фыркнул Рыков. А я не выдержала и шикнула на него:
- Прекрати.
Ещё и его замечания слушать, было выше моих сил.
- Мы поженились, я забеременела. Родилась наша доченька, Марьяна. – Тут мама улыбалась.
А я про себя повторила её слова: «Наша доченька, Марьяна». Повторила, но никакого всплеска эмоций от этого не почувствовала. Зато очень внимательно смотрела на экран, вглядывалась в лицо матери, когда её показывали крупным планом.
- Поначалу всё шло хорошо. В дела мужа я не лезла никогда. Бизнес у него и бизнес. Волновалась, конечно. Времена были неспокойные, несколько раз спрашивала Сашу, не связан ли он с криминалом, нужно ли нам чего-то бояться?
Я на Пал Палыча обернулась, задала риторический вопрос:
- Зачем она об этом говорит?
- Дура потому что, - бухнул он.
- И что он отвечал? – живо заинтересовался ведущий.
Мама развела руками.
- А что он мог ответить? Да и не разговаривал он со мной особо. Я не сразу поняла, что моя функция рядом с ним заключать в определенной роли.
- И какой же?
- Чтобы я родила ему ребенка. Наследника. Саше было уже за сорок, когда Марьяночка родилась. Можно сказать, это была его последняя возможность стать отцом. Мне говорили некоторые его знакомые… - Мама красноречиво запнулась. – Говорили, почему он выбрал именно меня в жены. Только мне на тот момент верить не хотелось.
- Молодость и способность родить?
- Да. – Мама печально улыбнулась. – Но ведь влюбленной девочке не хотелось верить в такое. Я старалась думать о том, что попала в сказку. Что мой муж – сказочный принц, привез меня жить в свой замок. Защищает, оберегает, любит. А потом оказалось, что и замок не замок, а тюрьма, да и принц… Принцу принцесса не нужна была. Нужен был наследник.
- Когда ваши отношения стали портиться?
- Когда я начала задавать вопросы. О его работе, о партнерах по бизнесу, о том, почему он пропадает то и дело. То на пару дней, то на неделю. А я сижу в квартире с ребенком, под надзором охраны.
- У него была любовница?
- Думаю, что да, - ответила мама, причем, довольно твердо.
- Господи, что она говорит на папу нашего? – чуть не плача, проговорила Шура. – Александр Григорьевич – человек с кристальной репутацией.
- После рождения ребенка, мной он перестал интересоваться. Я была при нём в качестве куклы. Её одевают, наряжают, дают распоряжения, выводят в свет. Не думаю, что я сейчас рассказываю какие-то удивительные вещи. На моём месте были десятки, наверное, сотни девушек в те годы. Их покупали ради красоты, ради молодости, ради возможности обеспечить наследником. Я была лишь одной из многих. Меня могли заменить в любой момент, о чем не стеснялись говорить мне в глаза.
- А как он относился к дочери?
- О, Марьяну Саша любил безумно. С самого дня ее рождения. Он стал сумасшедшим папой. Думаю, что об этом и говорить не стоит. Все знают, как он относился к единственной дочери. Можно его за это хвалить, можно им восхищаться, Саша столько вложил в девочку, и сил, и денег. Правда, и лишил её в своё время многого. Но об этом не принято говорить вслух.
- Вы имеете в виду, что он лишил её вас? Матери?
Мама кивнула.
- Да. И матери, и нормальной семьи. Это всё равно накладывает свой отпечаток. Марьяна никогда не будет мыслить, как ребенок, который вырос в полной семье. Как бы отец её всю жизнь не баловал.
- Вот нахалка, - ахнула снова Шура. Я по-прежнему молчала. Только сердце в груди колотилось от обиды, очень больно.
- Давайте поговорим о том, как вы умерли.
- Банально и просто, - усмехнулась мама. – Я уже сказала, что в какой-то момент стала неугодна со своими вопросами. Наверное, нужно было молчать, довольствоваться ролью матери при наследнице Дегтярева, тогда бы обо мне вспомнили, скорее всего, не скоро. И я осталась бы «жива», - проговорила она с особой, насмешливой интонацией. – Но я была слишком молода, чтобы обдумывать свои слова, свои действия. Считала, что у нас семья, что муж с женой должны всем друг с другом делиться, быть близки. Но стала лишь раздражать. И эта поездка в Европу, она была какой-то спонтанной. Помню, как я ей радовалась. – Мама улыбнулась воспоминаниям. – Саша говорил, что это наш второй медовый месяц. Я надеялась, что наши с ним отношения наладятся. Где ещё налаживать отношения, как не в Париже, правда? Романтика, любовь. А вышло всё так, что из Парижа я прилетела одна. Ни мужа, ни дочери у меня больше не было. Да и меня самой больше не было.
- Вы расскажете, что там случилось?
Мама поморщилась.
- Некрасивая история. Всё выставили так, будто я изменила Саше. Непонятный молодой телохранитель, я его раньше даже не видела никогда. Как потом выяснила, его приняли на работу незадолго до нашего отлета в Европу, да ещё взяли с собой. В поездки Саша всегда брал проверенных людей, а тут… - Она развела руками. – Няню для Марьяны не взяли, а его взяли, понимаете? И потом обвинили меня, что я, с ребенком на руках, в Париже изменяла мужу. Это просто смешно.
- Александр Григорьевич поверил?
- Да ему не нужно было верить! – вдруг возмутилась мама, показывая, что ей до сих пор больно и обидно от той ситуации. – Или вы думаете, кому-то кроме него я мешала? Он хотел получить Марьяну, чтобы у него была единоличная опека, а я… Мне купили билет на самолет до Москвы, в эконом-класс, и когда я спустилась с траппа самолета, это было через день после Сашиного возвращения в Москву с Марьяной, я уже была «мертва».
- Как такое могло случиться?
Мама вздохнула, глаза прикрыла на мгновение.
- В девяностые для такого нужны были деньги и связи. У Саши они были, у меня нет. Какие у меня связи? Жены его партнеров по бизнесу, которые звались моими подружками? Так они были на таких же правах, как и я, в домах своих мужей. Кто за меня должен был заступиться? Мои родители, живущие всю жизнь в нищей деревне под Ржевом? – Мама подняла руку и коснулась кончиками пальцев щеки. Она вытирала слезу, но я была уверена, что несуществующую. – Мне даже не дали проститься с ребенком. Развод оформили за три дня, документы на руки выдали и посоветовали из Москвы уехать. – Она выдержала трагическую паузу и тихо, но твердо добавили: - Угрожали. Так и сказали: «Не хочешь и в самом деле на кладбище оказаться, уезжай и не возвращайся».
Я зажмурилась, крепко, до боли. Моя мать… Моя собственная мать в данный момент, сидя в студии, на всю страну выставляла моего отца отъявленным бандитом. А я не могла ничего сделать, не могла ничего исправить.
- Вы не пытались больше увидеть дочь? Бороться за неё?
- Как? Как за неё нужно было бороться? Марьяна всю жизнь прожила за высоким забором, с няньками, с охраной за спиной. К ней было не подобраться. Вы видели, какой у Дегтяревых дом? Крепость. Саша его построил после нашего развода. Вот там, в этой крепости, и прошло детство моей дочки. Я как подумаю об этом… - Последовал горестный всхлип. – Но что я могла сделать? Остается только у Марьяны прощения просить. Что я не смогла, не сумела…
- Бред какой, - вырвалось у меня. Я, наконец, присела на стоящий рядом стул, и опять же уставилась на экран телевизора, в полной беспомощности.
- Любовь Витальевна, вы встречались с дочерью? Рассказывали ей свою историю?
- Да, - кивнула мама со всей печалью мира на лице. – Представляете, девочка даже не знала, что я жива. Она тоже была уверена, что я погибла в мнимой автоаварии, и могила мо где-то далеко. Отец ей так сказал. Вы представляете, что пережил ребенок? Маленький ребенок, которого лишили матери?
- Что она сказала вам при встрече? Как отреагировала?
Мама молчала, смотрела в сторону, кусала губу. А я ждала её ответа, с замиранием сердца ждала.
И она, в конце концов, сказала:
- Она не виновата. Её так воспитали.
Я сжала кулаки, хотя, на самом деле, мне хотелось кричать. Я искренне считала, что мама не имела права этого говорить. Предавать мои чувства, или их отсутствие, огласке.
- Она не захотела с вами общаться? – ахнул кто-то в микрофон. – Марьяна не захотела?
- Дело не в том, что она не захотела. Просто… наверное, я ей чужая. Она очень любила отца, и на фоне его ухода из жизни… Я не смогла занять его место в её сердце. Мы встретились несколько раз, но затем Марьяна отгородилась от меня. На звонки не отвечает, встречаться не хочет. – Мама улыбнулась. – Поступает так же, как её отец когда-то. Она всегда для меня занята.
- Вы обижены на дочь, Любовь Витальевна?
Мама удивленно ахнула.
- Нет, что вы. Как я могу на неё обижаться? Я столько лет мечтала её увидеть. Просто увидеть… Чтобы она узнала обо мне. Обижаться я не могу. Я и сюда пришла, наверное, потому, что не могу до неё достучаться. Как вы правильно сказали: рассказать свою историю. Чтобы она знала, что я думала о ней, не забывала. Я очень хочу наладить с ней отношения. – Мама вдруг посмотрела в камеру, и проговорила: - Марьяна, если ты сейчас смотришь, подумай, дочка, мы ведь остались втроем. На всем свете втроем. Ты, я и твоя сестра. Ради чего, точнее, ради кого ты отбрасываешь нас в сторону?
- А ради кого, Любовь Витальевна? – ухватился за мамины слова ведущий.
Мама сделала вид, что сомневается, стоит ли продолжать говорить, а я мысленно приказывала ей молчать. Буравила взглядом экран телевизора, лицо матери, когда его показали крупным планом, но знала, что это – бессмысленная надежда, надеяться на её благоразумие.
- Этот человек, - проговорила мама, с напускной осторожностью, - как он появился, Марьяну будто подменили.
- О ком вы говорите?
- О Марате Давыдове. Я знаю, что, наверное, лезу не в свое дело. Марьяна рассказывала, что когда-то её и Марата связывали близкие отношения. А сейчас девочка осталась одна, беззащитная… По крайней мере, он так думает, и он снова появился. И пытается диктовать ей, как жить. Кого выбирать. Притом, что он, насколько я знаю, человек семейный.
Я закрыла глаза.
- Глупая баба, - услышала я голос Пал Палыча. – Она глупая баба, Марьяна.
- Да какая уже разница? – не сдержалась я. Я вскочила, с гневом глянула на экран телевизора, и потребовала в панике: - Выключите его, выключите!
- Марьяна, Марьяна, успокойся, - засуетилась Шура, со слезами в голосе. – Мы выключим, не будем их слушать!
Экран телевизора потух, да и сама скандальная программа уже подходила к концу. Чем она закончится, я знать не хотела. Я остановилась посреди комнаты, меня разрывало изнутри желание какого-то действия, хотелось что-то сделать, закричать, затопать ногами, но ничего, кроме неловкости, даже перед самой собой, я бы не почувствовала. Прекрасно это знала. Поэтому я стояла, пыталась контролировать сбившееся от эмоций дыхание. Пытаться соображать в таком состоянии, было бессмысленно, поэтому я не думала о том, что делать дальше. Я думала о том, как пережить волну осуждения и стыда, которая непременно накроет имя отца, да и моё, уже завтра.
- Я пойду к себе, - сообщила я. Шагнула в сторону двери, но голос Пал Палыча меня остановил.
- Марьяна, тебе надо покричать. Хочешь, на меня покричи, - предложил он.
Я глянула на начальника охраны. С сожалением.
- Мне убить хочется. Но страшно подумать о том, чтобы убить собственную мать.
Бутылка вина, которую я откупорила этим вечером, пряталась на подоконнике, за занавеской. От Шуры была припрятана. Сейчас мне было не до Шуры, я щедро плеснула в бокал, что стоял рядом, сделала несколько больших глотков. Вообще не полегчало. Вот вообще. И прав был Пал Палыч, хотелось кричать от возмущения и бессилия.
Странно, но мама ответила на мой звонок сразу. Я думала, что она не осмелится. Но она ответила, и голос её звучал проникновенно и заботливо.
- Я слушаю тебя, Марьяночка.
Прямой эфир, в котором она так славно поучаствовала, по всей видимости, закончился только несколько минут назад, и мне, куда благоразумнее было бы, не звонить ей, не общаться, хотя бы следующие пару часов, но я не смогла бы столько выдержать.
- Ты что наделала? – спросила я её, не обратив внимания на её ровный тон. – Ты что наделала?! – выкрикнула я в трубку.
- Не кричи, пожалуйста, - проговорила мама совершенно ровно. – Ты слишком бурно реагируешь.
- Бурно реагирую? – выдохнула я. – А как мне реагировать? Ты вышла и опозорила на всю страну отца, меня!..
- Я не позорила, - возразила она. – Я рассказала правду. Сказала, что я жива, что меня не хоронили двадцать пять лет назад, как того хотел твой отец.
Я зло рассмеялась.
- Да кому какое дело, жива ты или нет? – Я снова отхлебнула вина. – Ты пытаешься заработать на имени отца?
- Я сказала правду, - проговорила мама, и голос её заледенел. – И не надо на меня кричать.
- Это твоя правда, - отчеканила я. – А мне рассказывали другую правду. Ты хотела справедливости? Так появилась бы в то время, пока отец был жив. И рассказала бы свою правду, а он рассказал бы свою. Или так не надо? Так опасно? Побоялась?
- Я не понимаю, за что ты так со мной, - пожаловалась мама. – Неужели после всего, что я прошла, я не заслуживаю хоть немного сострадания?
- То есть, для сострадания ты выбрала всю страну? Чтобы высказаться, ты выбрала студию скандального шоу? Это ты так страдаешь?
- Не смей так со мной разговаривать! – потребовала она. – Ты сама виновата! Ты просто выбросила меня и сестру из своей жизни! Из-за какого-то мужика!
- Когда-то ты, из-за какого-то мужика, выбросила меня из своей жизни, - сказала я то, что думала, не скажу никогда. – Наверное, я похожа на тебя.
Повисла тишина, во время которой я подумала о том, что с этого момента, мы с мамой стали врагами. Наверное. Или, по крайней мере, конфликтными сторонами.
- Это твой отец всё сделал, - услышала я спустя минуту. – Он меня выбросил, как вещь, не пожалел!..
- Я не хочу это слышать, - пожаловалась я. И уверенно добавила: - И знать ничего не хочу. Всё, что я могу сказать, это то, что в моей жизни был только отец. Всегда, абсолютно в любой ситуации. А тебя не было. И я… - Я сделала вдох. – Я дочь своего отца. Я – Марьяна Дегтярева. И я стеной встану за его репутацию. Мама.
Это слово я проговорила как бы отдельно, и с особой интонацией. И почему-то подумала, что произношу его в последний раз в своей жизни. В ухо мне понеслись гудки, я опустила руку, в которой продолжала сжимать телефон. Допила вино в бокале. И разжала пальцы, когда пустой бокал из моей руки решили забрать.
- Хватит пить, - негромко попросил Давыдов.
Я даже не слышала, как он вошёл в мою комнату и когда, но, судя по всему, стал свидетелем какой-то части моего телефонного разговора с матерью.
Я на Марата посмотрела, из глаз потекли злые слезы.
- Зачем она это сделала? – задала я вопрос, на который и без того знала ответ.
- Потому что она на это способна, - ответил он.