ГЛАВА 16

С языка рвалось строптивое:

- Говорить нам не о чем, - но я промолчала. Снова отвернулась, а Марат вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Несколько секунд разглядывал меня, после чего обошел кровать, на краю которой я сидела, сел в кресло напротив меня. Мы оказались лицом к лицу, и это казалось тягостным испытанием. Смотреть ему в глаза, ждать его рассказов о личной жизни без меня (ведь он именно для этого пришел, рассказать), и мне нужно было как-то реагировать, выдавать правильные эмоции, а я не слишком надеялась на правильность своих суждений.

- За эти пять лет многое случилось, - начал он.

А я не удержалась от усмешки. Возразила:

- Не говори за всех. У меня жизнь не слишком интересная. Скорее даже, однообразная.

- Я с тобой не соглашусь. Но и спорить не буду.

Я на него смотрела, очень внимательно. Поинтересовалась:

- Расскажешь о своей?

Марат плечами пожал.

- Если хочешь. Тебе интересно?

Это была откровенная провокация. Скажи я «интересно» - признаю его роль в своей жизни, ведь меня, на самом деле, интересует, как и что он сумел построить без меня. Ответь я на его вопрос отрицательно, скорее всего, Марат не поверит и решит, что я пытаюсь им манипулировать, а ещё хуже – жеманничаю. А я не люблю такой быть. Уж лучше правда в глаза, чем и дальше гадать что и как, предположения строить, и всё равно страдать от неизвестности. А ещё ревности к неизвестной мне женщине.

Я кивнула и вслух проговорила:

- Мне интересно.

Говорить Давыдову не слишком хотелось. Я видела по его лицу полное отсутствие энтузиазма, он явно подбирал слова и не знал с чего начать. В конце концов, сказал:

- Её зовут Марина. И мы знакомы с ней давным-давно.

Вот эта фраза меня, если честно, насторожила. На «давным-давно» я как-то не рассчитывала.

- Насколько давно? – переспросила я.

- Очень. Я в школе учился с её старшим братом, Марина была совсем девчонкой. У нас разница пять лет. Но Ромка вечно её за собой таскал, хотя, у нас это было и не принято. Но у них русская семья, таких традиций, как у нас, нет, поэтому её вечное присутствие где-то рядом, до определенного момента допускалось.

- До какого же момента?

- Пока мы достаточно не повзрослели, и интересы у нас поменялись, - хмыкнул он. – Мы стали взрослыми, точнее, нам хотелось так думать, начали встречаться с девушками, проводить время в местах, которые не предназначались для молодых девчонок. Никак. Тогда Марина немного отошла в сторону, но она всё равно была… как это сказать? Своей в доску.

Марат так рассказывал о том времени, с такими ностальгическими интонациями, что я поневоле стала присматриваться к нему более внимательно. Я насторожилась, заволновалась, наверное, ревностно прищурилась, но попыталась быстро взять себя в руки. Хотя, то, что мне неприятно слышать его рассказ о другой женщине, которую он настолько хорошо знает, скрыть вряд ли удастся.

А ещё тот факт, что когда-то мы с Маратом были очень близки и я жила в уверенности, что у нас нет друг от друга никаких секретов и тайн, даже из прошлого, а теперь я выслушиваю про давнюю и трепетную дружбу с его нынешней женой, здорово меня поразил. И задел за живое.

- Ты её любил? – спросила я.

- Я был в неё влюблен, - как-то уклончиво проговорил Марат. – В какой-то момент я понял, что я влюблен, я был молод, своенравен, вечно чем-то взбудоражен. И ею в том числе. Но я понимал, что между нами ничего быть не может.

У меня вырвалось тихое:

- Ну да…

- Ну да, - без всяких обиняков согласился Давыдов. – Именно по той причине, о которой ты подумала. Поэтому наша с ней влюбленность, которую я бы назвал больше юношеской, как вспыхнула, так и погасла. Пара месяцев безумства, гуляний по ночному городу, каких-то клятв, а потом… Потом я решил уехать в Москву.

- Ты бы мог позвать её с собой, - осторожно заметила я. – Здесь всё было бы по-другому.

- Да, наверное, - согласился Марат. Усмехнулся. – Но, знаешь, я об этом даже не подумал. Мы расстались, я уехал, а Марина осталась в Казани.

- И ты про неё забыл, - подытожила я.

Давыдов откровенно закатил глаза.

- Маш, ты сейчас в своей голове рисуешь то, чего и не было. Великую историю юношеской любви, я прав? Маша, я тебе это рассказываю совсем не к тому, что мы с Мариной встретились через много лет, увидели друг друга, влюбились и поженились. Это просто предыстория. Я тебе говорю о том, что мы с ней знакомы больше половины жизни. Она не чужой мне человек.

- Ещё бы, - пробормотала я, - она твоя жена.

- Жена, - кивнул он. – Но дело совсем в другом. Не в любви. Наша с ней влюбленность случилась, когда мне было двадцать с небольшим, а ей всего семнадцать. О какой, вообще, любви может идти речь? Я уехал в Москву, у меня началась совсем другая жизнь. А у неё началась своя жизнь там, дома. И так получилось, что… - Марат помолчал, снова подбирал слова. – В общем, спустя несколько лет Марина вышла замуж за моего двоюродного брата. Мы с ним одногодки, выросли вместе, вместе в одной компании общались. И Марину он знал столько же лет и так же хорошо, как и я. Мы дружили с её старшим братом очень близко. И вот Марина с Данькой начали встречаться, и там не обычная влюбленность, которая у нас с ней приключилась в бурной юности. Они начали встречаться, влюбились, решили жить вместе. Вполне осознанно. – Давыдов развел руками, на меня смотрел и глупо улыбался. – В общем, думаю, ты понимаешь, что было дальше.

Мне улыбаться совсем не хотелось.

- Его родители не обрадовались.

- Его родители не обрадовались, мои не обрадовались. Случился скандал. Но Даниил он упрямый… был. В общем, он со своим отцом зацепился, с дедом зацепился. Пошёл всем наперекор. Говорил, что не собирается отказываться от любимой женщины ради старых, замшелых традиций. И жениться на мусульманке он не хочет, и, вообще, Марина беременна. И замуж она будет выходить не просто беременной, а на довольно позднем сроке, с животом. В нашей семье раньше такого не было.

- Но он же женился на ней.

- Конечно, женился. Они были замечательной парой, любили друг друга. На самом деле, любили. Вот только ему выбирать пришлось – семья или Марина с ребенком. Он выбрал.

Я Марата разглядывала. Решила задать ему вопрос:

- Ты считаешь, что он поторопился?

Давыдов удивленно на меня посмотрел.

- Нет, конечно. Только… Я знаю, как ему было тяжело. Дело даже не в том, что он остался без поддержки родственников. Трудно было осознать, что они готовы отказаться от тебя из-за… мнимых приличий. – Правда, Марат тут же развел руками. – Но это наша семья, мы обязаны… продолжать род, уважать дедов и родителей. Это трудный выбор, Маша.

- Верю, - негромко проговорила я.

- Каюсь, я тоже поддался речам деда и отца, мы с Данькой и Мариной очень редко общались во времена их семейной жизни. Да мне и некогда было, если честно. Я жил за несколько тысяч километров, жизнь била ключом. А потом…

- Потом ты познакомился со мной, - догадалась я. Печально улыбнулась. – И оказался, в каком-то смысле, на месте своего брата.

- Ну да. И знал, что может быть, если я буду настаивать на своем. Поэтому я и пытался… действовать как-то мягче. Чтобы тебе было легче, родителям было проще принять тебя и смириться. Но, как ты знаешь, ничего хорошего всё равно не вышло.

- Ребенок твой? – в лоб спросила я.

Давыдов тут же вытаращил на меня глаза.

- С ума сошла? Жорка – сын Даниила. – Марат странно помялся, вздохнул. – Данька погиб через год после его рождения. Он и Ромка, брат Марины. Возвращались с рыбалки, лобовое столкновение. Их обоих мгновенно не стало. Марина с Жорой остались одни.

- И что, - тихо спросила я, - ваша семья так и не приняла их? Даже после такого?

- Принять не приняла. Они помогали деньгами, как бы алименты назначили на мальчика. Родители Даниила, кажется, ещё больше на Марину обозлились. Тетя Назира до сих пор считает, что в смерти её старшего сына виновата именно Марина. Заманила, соблазнила, из семьи увела, все традиции порушила. А был бы он в семье, жив был бы. Не поехал бы с Ромкой в тот роковой день… Глупость, конечно, но кто будет спорить с матерью, которая сына потеряла?

Я согласно кивнула. История звучала совсем не романтично и не лирично.

- Я когда в Казань вернулся, конечно, с Мариной встретился. Сказал, что всем помогу, чем смогу. Но ей не столько помощь была нужна, сколько выплакаться. Родителей у них с Ромкой на тот момент уже в живых не было, и ей даже поговорить особо не с кем было. Подружки институтские, соседки, мамочки на детской площадке – вот и всё общение. Да и Жорке нужен был отец, воспитание. Он тогда ещё маленький был, но он ведь рос… - Марат на меня посмотрел. – Я не собирался на Марине жениться, Маша. Она мой близкий человек, вдова моего брата, сестра моего друга. Я никогда бы не бросил её без помощи. Но… ситуация так складывалась, что… мне нечего было делать в Казани. Я не мог найти достойную работу. Работа у меня была, - тут же возразил он сам себе, - но это было совсем не то, к чему я привык, на что я рассчитывал. Сработаться с отцом у нас не получилось. Прошло несколько месяцев, стало понятно, что семейный бизнес… либо я его, либо он меня. Это самое четкое описание ситуации. А потом появился твой отец, с предложением возглавить руководство янтарными приисками. Там огромное производство, Маша. Там старый завод, ещё перестроечное оборудование и… привычка руководящего состава решать все вопросы, как в девяностых годах. Я понимал, что если я соглашаюсь, если я лечу в Калининград, речь идет даже не о месяцах, а о годах работы. И Марина с Жоркой снова остаются одни, без поддержки. Вот так и получилось.

- Она согласилась выйти за тебя замуж?

- Не сразу. Мы сидели и думали. Долго. Всё взвешивали. Пункты «за» и «против» на бумажке выписывали. «За» оказалось больше.

- А твои родители что сказали?

Давыдов руками развел.

- Что и ожидалось. Что я сошел с ума, что я делаю глупость, что это чужая жена, чужой ребенок, чужая судьба. А у меня судьба другая. Какая – не уточнили, но я понимал, что моя судьба где-то в другом месте, не в том, на которое они мне указывают. Поэтому мы с Маринкой сходили, расписались, собрали вещи, которые были, взяли ребенка и улетели в Калининград. Жорку я усыновил, так проще было с оформлением документов, но он знает… про Даниила. Марина ему рассказывает про него, фотографии показывает. Но что для шестилетнего ребенка фотографии? Он знает одного отца – это я.

- Ты не хочешь их перевозить в Москву. Почему?

Марат развел руками.

- Марине очень нравится Калининград. Жорка там дома, другого он не знает и не помнит. А Москва… Захочет Марина – перевезу. Пока такого желания она не озвучивала.

Я на Давыдова смотрела. Смотрела очень внимательно. Он мой взгляд перехватил, по всей видимости, прочел его правильно. Занервничал, с кресла поднялся.

- Маш, - начал он. – У нас с ней формальный брак.

Я кивнула, глаза отвела. Проговорила негромко:

- Конечно.

Он шумно выдохнул. Рукой махнул.

- Не буду говорить, что мы не пробовали. Пробовали, но довольно быстро поняли, что мы слишком друг другу… родственники. Ни страсти, ни влюбленности в нас обоих нет. У неё в голове до сих пор Данька, у меня… - Марат в досаде поморщился. – Свои заморочки. Мы с Маринкой всегда думаем о разных людях. А на этом семью не построишь.

Я тоже поднялась, прошла к окну, выглянула в сад.

- А ты, вообще, звал её с собой? – решила поинтересоваться я.

- В Москву?

Я кивнула.

- Звал, конечно. Предлагал снять отдельное жилье, устроить на работу. Марина не хочет из Калининграда уезжать.

- Не посчитала тебя предателем? Ты увез её из Казани, и всё равно оставил с сыном, но уже в другом городе.

- Мне кажется, что, уехав из Казани, она успокоилась. В Калининграде она сама себе хозяйка, никто её не трогает.

- Ты сказал… что вы с ней думаете о разных людях, - осторожно напомнила я ему. – О ком думаешь ты?

- Маша, - проговорил он с определенной интонацией, - я не буду с тобой играть в эти игры. Ты знаешь, никогда не играл и не умею. – Я молчала, ждала, и он продолжил: - Ты удивлена, что я думал о тебе?

Я смотрела в окно, с напряжением, очень хотелось сделать выдох, или вдох, или всё вместе, но я старательно себя сдерживала.

- Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя обманываю, - сказала Марат. – Что я воспользовался моментом, случаем и влез в твою постель. Прошло пять лет, но я понимаю, вижу, что и для тебя всё до сих пор живо. Что тебе до сих пор обидно, непонятно, ты злишься на меня до сих пор.

- Не злюсь, - попыталась соврать я.

- Злишься, - возразил он. – И я ничего не могу изменить. Я столько раз за эти годы думал, как нужно было бы поступить в той ситуации, как правильно было бы. Перетерпеть, настоять, не слушать родителей. Наверное. Но сделано то, что сделано. На тот момент я всеми силами искал компромисс. Но не справился, признаю.

Я повернулась, посмотрела на него. Спросила:

- Сейчас бы ты так не поступил?

- Нет. Я бы поступил по-другому. Но не факт, что правильно.

Я выдала бодрую до фальшивости улыбку.

- А теперь всё запуталось ещё сильнее, чем тогда.

- Что ты имеешь в виду?

Я пожала плечами.

- Как ни крути, а ты семейный человек. У тебя ребенок, жена. А я опять… разлучница. И как такое в моей жизни случилось?

- Ты Абакумова имеешь в виду?

Неприятно было обсуждать эту тему, тем более с ним, но имя Дмитрия Алексеевича повисло между нами.

- Ты меня презираешь? – задала я ему самый главный вопрос. Усмехнулась. – Я почти разбила чужую семью. Сама на себя удивляюсь, - вздохнула я.

Давыдов отвернулся, дернул плечом.

- Ты влюбилась, - сказал он.

Я задумалась над его словами, потом головой качнула.

- Нет. Просто… мне очень хотелось быть нужной кому-то. А ещё я испугалась.

- Чего испугалась?

- Что после тебя не захочу ни с кем быть. Что так и буду одна, страдать, вспоминать. А тут Димка появился… весь такой бравый, самоуверенный. Он всегда и во всём уверен. В отличие от меня. Это подкупает.

- Ты могла бы выйти за него замуж. Думаю, он не отказался бы развестись.

- Не отказался бы, - согласилась я. – Я даже думала об этом. – И тут же добавила: - Но он не нравился папе.

- Что? Больше чем я? – удивился Давыдов. А я укоризненно на него глянула.

- Если бы ты не нравился моему папе, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Из-за тебя папа переживал. Считал, что ты загоняешь меня в рамки, о которых мне и узнать без тебя не пришлось бы. А Дима… он просто ему не нравился. Как сотрудник – да. Папа его ценил, прислушивался к его мнению, но… В какой-то момент застопорил его карьеру. Наверное, надеялся, что Димка разозлится и сам исчезнет с моего горизонта.

- Но Дмитрий Алексеевич оказался упрямым.

- Да. Наверное.

- Так что, он сделал предложение?

Мы с Маратом встретились глазами, и я с неким вызовом ответила:

- Сделал. А я сделала выбор в пользу его семьи. Я не имею права губить то, чего не создавала.

- Иногда губить уже нечего, - заметил Марат, поглядывая на меня в задумчивости.

- Что ты имеешь в виду?

- Дмитрий Алексеевич создает впечатление человека деятельного и настойчивого. Иначе не достиг бы того уровня профессионализма, который имеет.

- Отрадно, что ты признаешь его способности, - не удержалась я от язвительности.

- Признаю, почему нет? Я стараюсь оценивать сотрудников по их заинтересованности в работе. У господина Абакумова заинтересованности хоть отбавляй, - хмыкнул Давыдов. – Кажется, он всё ещё надеется, стать членом Совета директоров. В качестве твоего протеже.

- Не протеже, а мужа, - поправила я его строго.

- Как скажешь. – И тут же переспросил: - Значит, о замужестве ты всё-таки думаешь?

- Конечно, - удивилась я. – У меня подходящий возраст, мне нужен муж. Понадобится в определенный момент.

- И тогда спасайся, кто может?

- Не смешно, между прочим.

- Как скажешь.

Мы снова замолчали. Смотрели друг на друга. Затем Марат задал короткий вопрос:

- Мне остаться?

Я медлила, медлила, после чего качнула головой.

- Нет, Марат. Тебе лучше уйти.

Я видела, что он разочарован. Его рот дернулся в короткой усмешке, но затем губы раздвинулись в улыбке.

- Хорошо. Ты права. Не будем торопиться.

Торопиться нам, на самом деле, было некуда. При одной мысли, что о нас с ним заговорят, становилось дурно. Я ещё отлично помнила, как за моей спиной шептались, когда о моей связи с Дмитрием Алексеевичем стало известно. Я сразу превратилась в хищницу и разлучницу. Что, конечно, понятно, но всё равно неприятно. Не будешь же каждому объяснять как, что и почему.

Почему меня надо понять и простить.

Иногда я принималась обосновывать для самой себя степень моей невиновности, и всё равно, даже в собственных глазах, оказывалась виноватой. Больше повторять этот опыт не хочу.

- Вы с Маратом обо всём договорились? – спросила меня утром Шура.

- О чем именно? – переспросила я.

Экономка аккуратно пожала плечами.

- Не знаю. Вы так долго разговаривали вчера вечером. Я всё уснуть не могла, переживала.

Я не удержалась от усмешки.

- О чем? Что он меня переспорит? Не получится у него, Шура.

Шура тут же махнула на меня рукой, взглянула строго.

- Тебе бы только спорить, Марьяна. Спорить и спорить. А иногда нужно послушать.

- Я вчера послушала, - успокоила я её. – Очень внимательно всё выслушала.

- И что?

- И ничего, - подытожила я со вздохом, и потянулась за звонившим телефоном. В некоторой досаде увидела имя сестры на дисплее. Промелькнула мысль проигнорировать звонок, но в последний момент я смалодушничала, поднесла трубку к уху. – Слушаю. Привет.

- Марьяна, - зазвенел возмущенный голос сестры в трубке. На моё приветствие она не обратила ровным счетом никакого внимания. – Марьяна, меня уволили!

- Уволили? – повторила я следом за ней, переглянулась с Шурой.

- Да! Я сегодня пришла на работу, а мне документы на руки выдали! Как это понимать?

Вопрос Лили был поставлен весьма конкретно. А интонация требовала от меня немедленного объяснения. А объяснений у меня не было.

Я вздохнула.

- Я тебе говорила, - промямлила я, понимая, что совершенно не хочу со всем этим разбираться. Но также понимала, что придется, именно мне придется. – Говорила, что на работу нужно ходить по графику, а не когда тебе заблагорассудится.

- А я что, не работала? – тут же затараторила в трубку Лиля. Голос её становился всё звонче. – Я единственный раз… ну да, не пришла, потому что мама приехала! Мама! Ни у кого нет матери, кроме меня? Всего два дня, я же заявление написала на отгул! А сегодня прихожу, а мне документы на руки!

Я поморщилась. Попросила:

- Не кричи, пожалуйста. – И пообещала: - Я всё узнаю и тебе перезвоню.

- Нет, - выдала Лиля в гневе, - пусть они мне перезвонят! Перезвонят и извинятся!

В исполнении этого её желания я сильно сомневалась, но спорить не стала. Мне легче было закончить этот разговор.

- Уволили её, - услышала я ворчание Шуры рядом. – Работать нужно! Кричит ещё.

Комментировать я не стала, вместо этого, после недолгого колебания, набрала номер Марата. Интуиция подсказывала, что без его участия тут не обошлось.

Так и оказалось. После моего осторожного уточнения, Давыдов легко и четко ответил:

- Да, я распорядился, чтобы её уволили.

Я устало прикрыла глаза, а в трубку протянула жалобное:

- Зачем?

- Затем, что твоих родственников в компании не будет. Я, по-моему, довольно четко это обозначил, и даже не вчера. Не будет она здесь работать, Маша. Не будет.

- А мне теперь что делать? Снова искать ей работу?

- Тебе предлагаю успокоить свою сестринскую совесть, и дать взрослой девочке устроить свою жизнь самой. Так, как у неё получится.

- Мама будет просить за неё, - посетовала я.

- Ни минуты в этом не сомневаюсь. И за дочку попросит, и за себя попросит. За ней не застоится.

- Ты говоришь, как Пал Палыч, - обиделась я.

- И мы с ним оба правы.

- А что мне сказать Лиле теперь?

- Что ты не сможешь ей помочь, - подсказал Давыдов. – И, поверь, чем дальше она будет от тебя, тем лучше.

Конечно, ему легко говорить. Ему не нужно выслушивать от сестры и от матери, что я их не люблю, не ценю, что мне всё равно на их благополучие, и, судя по всему, они мне только мешают.

- Ты даже встретиться с нами не хочешь, - печально заметила мама, и я, сама не знаю как, согласилась пообедать с ней и с сестрой сегодня. Чтобы подумать, как решить проблему с Лилиным трудоустройством.

- А ты не хочешь устроиться на работу? – задала я матери вопрос, когда мы сидели за столиком в ресторане и ждали, когда нам принесут заказ. До этого минут десять я выслушивала жалобы родственниц на несправедливость и черствость работодателей, Марата Давыдова в частности.

- Это ведь по его указке меня уволили, - печалилась, едва ли не плакала, Лиля. – А мне нравилось там работать. Хорошая работа, хорошая зарплата.

- Работать нравилось, а ходить на работу не нравилось, - не удержалась я от замечания.

- Не говори так. Твоя сестра осталась дома на пару дней, чтобы меня поддержать. Всё-таки это непросто в моем возрасте решиться на переезд, изменить всю жизнь.

Я на мать смотрела, улыбалась, кивала. Потом повторила:

- Тебе тоже надо устраиваться в Москве.

- Что ты хочешь сказать? – удивилась Лиля. – Чтобы мама шла работать? В её возрасте?

- Маме всего пятьдесят, Лиля.

- Вот именно! И, по-моему, она заслужила, чтобы ей помогали дети. Ты и я. А не гнуть спину до пенсионного возраста. Разве я не права?

Я наблюдала, как мама протянула руку и накрыла ладонью руку младшей дочери. Попросила ту:

- Лиля, успокойся. Всё устроится. Дороги назад у нас всё равно нет. – Выдала бодрую улыбку. – Будем покорять Москву.

Они держались за руки, смотрели друг на друга с пониманием и поддержкой, а я чувствовала себя лишней. А ещё предательницей. Что могу, но не хочу помочь и поддержать.

- Мы что-нибудь решим, - проговорила я неуверенно, не зная, куда деть глаза.

- Ты ведь не хочешь ничего решать, правда?

Лиля вышла вместе со мной из ресторана, я собралась уезжать, а мама с сестрой, по всей видимости, вознамерились продолжить ужин. Я не слишком этому была рада, хотя бы потому, что посетители начали с любопытством поглядывать в нашу сторону. Метрдотель, судя по всему, новенький, в лицо я его не помнила, без конца подгонял к нашему столику официанта, в надежде поразить меня сервисом и обслуживанием, и ещё этим привлекал лишнее внимание.

В конце концов, я решила уехать, а вот мама с сестрой воспротивились. Заведение их впечатлило, а я зареклась встречаться с ними в дальнейшем в любимых мною ресторанах. Много знакомых, чрезмерное любопытство, всё на виду. И мне весь вечер казалось, что с нас глаз не сводят, точнее, с меня. Вроде бы кому какое дело, с кем я ужинаю, правда? Но дело было.

Да и разговаривать мне с мамой и сестрой особо было не о чем, сплошные просьбы, претензии и ожидания. От меня требовалось побеспокоиться, устроить комфортную жизнь, достать кошелек и эту самую комфортную жизнь оплатить.

Лиля достала откуда-то сигареты и закурила. Я на сестру смотрела. До этого она при мне не курила, как говорил Пал Палыч, всеми силами строила из себя девочку-подростка. Немного блаженную, а порой придурковатую. Я всегда с укором смотрела на начальника охраны после таких его умозаключений, но при этом понимала, что и возразить мне ему особо нечего.

Сестра снова на меня посмотрела и заявила:

- Ты не хочешь ничего решать.

Я тоже решила быть искренней и сказала:

- Я не считаю, что я должна.

Лиля удивленно взмахнула нарощенными, густыми ресницами.

- Не должна? – повторила она за мной. – Матери не должна? После того, как с ней поступили?

Я старательно подавила в себе раздражённый вздох.

- Я никак с ней не поступала, - сказала я сестре. – Я так же, как и ты, была ребенком. И меня никто ни о чем не спрашивал, и со мной не советовался.

- Но твой отец, - начала сестра в возмущении, а я её невежливо перебила:

- У тебя тоже есть отец. Почему ты к нему не предъявляешь претензий? Почему он не сделал маму счастливой, и не дал ей того, что она, как ты считаешь, заслуживает? Или мой отец обязан только по факту того, что умел деньги зарабатывать? Это несколько надуманно, ты не считаешь?

Лиля меня выслушала, смотрела на меня с напряжением, а когда я высказалась, некрасиво усмехнулась.

- Вот как ты заговорила. Решила от нас с мамой избавиться.

- Не говори глупостей, - укорила я её. – Я никогда не отказывалась помочь. Но не надо, Лиля, эту помощь ставить мне в обязанность. – Я сама понимала, что мой тон начинает звучать жестче, чем бы мне самой хотелось. Со мной порой такое происходило, в моменты, когда на меня начинали давить, во мне включалось сопротивление, будто само по себе. Это была отцовская черта. Вот и сейчас я разговаривала с сестрой, а сама внутренне начинала злиться и напрягаться. И скрыть это у меня не получалось.

- А разве ты не обязана? – удивилась Лиля. Выкинула недокуренную сигарету, а на меня глянула зло. – Не обязана матери?

- Может, матери и обязана, - ответила я ей. Коротко добавила: - Чем-то. Но не тебе, если уж на то пошло. У тебя есть и отец, и мать. Они дали тебе то, что смогли. Чего ты требуешь от меня?

- Ты просто, - вырвалось у неё гневное, - избалованная, мстительная и завистливая!

- И чему же я завидую, по-твоему? – решила полюбопытствовать я.

- Тому, что у других кто-то есть! Семья, друзья. А у тебя никого! Тебя любят только за деньги! Всю твою жизнь тебя любят только за папины деньги! Что ещё у тебя в жизни есть?

Лиля с таким удовольствием выпалила мне это в лицо, ещё и улыбнулась победно. И её слова меня, на самом деле, задели. Но я не была бы Марьяной Дегтяревой, если бы позволила этой злой девчонке наблюдать мою боль.

Я сурово сжала губы, вскинула подбородок, взглянула на Лилю холодно. И всё, что мне нашлось ей сказать, это короткое:

- Уйди с дороги.

Лиля не сразу выполнила мою настойчивую просьбу. Продолжала стоять передо мной, всё ещё победно и с вызовом улыбалась, хотя, теперь, спустя минуту после её громогласной тирады, это уже выглядело достаточно неуместно.

- Тебе нечего мне сказать?

Я машинально толкнула сестру в плечо, несильно, просто хотела, чтобы она отошла в сторону, и я смогла бы уйти. А она будто специально громко ахнула и повалилась на пол к моим ногам. Глянула на меня снизу огромными глазами, потрясенный взгляд, боль, осуждение, а я… Я не нашла в себе сил что-то ещё с ней обсуждать, наверное, смалодушничала, и как-то так получилось, что я переступила через сестру и ушла.

Конечно, вскоре мне позвонила мама, я уже была в машине, и я смотрела на экран телефона, а потом сбросила звонок. Понимала, что это грозит лишь большими проблемами, но объясняться и оправдываться не стала.

- Некрасиво вышло, - переживала я, пересказывая Шуре произошедшее.

- А когда она говорила тебе все эти вещи, было красиво? – поразилась та. – Надо же, сказать такое!.. – Шура подошла, погладила меня по голове. – И не слушай её. Все тебя любят, и совсем не за деньги. Это они… только деньги кругом видят!

Я согласно кивнула, но переживать из-за этого меньше совсем не стала.

Через пару дней после произошедшего Пал Палыч сообщил мне интересную новость. Мама с Лилей съехали с квартиры, которую я для них снимала.

- И куда они съехали? – озадачилась я. – Вернулись в Ржев?

- Пока не ясно. Я распорядился разобраться.

Я раздумывала.

- Это было бы хорошо, - пришла я, в конце концов, к этой мысли. – Если бы они вернулись домой.

Пал Палыч взглянул на меня со скепсисом.

- Ты в это веришь? Что они уедут из Москвы?

- Ну, денег у них нет.

- Это они тебе так говорят. Что денег у них нет. В общем, надо разбираться.

- Разбирайся, - согласилась я.

Вскоре стало понятно, что в Ржев мама и сестра не вернулись. В квартире по месту их совместной прописки обнаружился муж и отец, не совсем в адекватном состоянии, точнее, в алкогольном опьянении.

- Соседи говорят, что переживает, - поведал мне начальник охраны, выразительно хмыкнув. – Предательство жены. В один день с работы уволилась, вещи собрала, деньги все со счета сняла, и улетела в Москву.

- На что же он пьет? – задала я риторический вопрос.

Рыков откровенно скривился.

- Марьяна, на это дело деньги всегда находятся, поверь.

- Значит, в Ржеве их нет, - вздохнула я, возвращаясь к насущному вопросу.

- Нет. Я в этом, кстати, и не сомневался. – И тут же добавил: - Ищем их в Москве. Но ты сама понимаешь, на это нужно время. При желании, затеряться в Москве довольно просто. Но я найду.

Я кивнула, не сомневалась, что Пал Палыч точно найдет. Непременно найдет. Только я не знала, что делать после того, как он отыщет мою маму и сестру. Убедиться, что с ними всё хорошо, и оставить ситуацию в том виде, в котором она есть? Или попытаться примириться с родственниками?

Пока я раздумывала о матери и сестре, случилось ещё кое-что. Причем, этого я точно не ожидала и никак не предполагала. Наверное, потому, что просто-напросто в какой-то момент перестала думать об этом человеке, а напрасно.

- Ты можешь со мной встретиться?

Дмитрий Алексеевич позвонил рано утром, практически поднял меня с постели, и говорил, выдерживая странные паузы. Уже потом мне пришло в голову, что в эти самые паузы он словно старался расслышать то, что происходило на заднем фоне. Звуки, голоса. Может, глупость, конечно, но откидывать это подозрение я не спешила.

Я взглянула на часы. Половина восьмого утра.

- Сейчас? – удивленно переспросила я. – Дима, ещё очень рано.

- Хотел переговорить с тобой… до начала рабочего дня.

Я хмыкнула, опять же в недоумении и задумчивости.

- Ну, раз тебе очень надо, - проговорила я с долей неуверенности. Не уверена я была именно в том, что хочу с Дмитрием Алексеевичем встречаться, особенно с глазу на глаз. Мы с Димкой несколько недель не виделись, даже не созванивались, и я, признаться, начала о нём забывать.

- Очень надо, - подтвердил он.

- Приедешь? – то ли спросила, то ли предложила я, но Абакумов от визита в мой дом неожиданно отказался.

- Лучше встретимся в городе. Часиков девять. В нашем любимом ресторане.

Было одно заведение, которое работало с раннего утра. Там подавали прекрасные завтраки на европейский манер, и время от времени мы с Дмитрием Алексеевичем любили его посещать. Раннее утро, набережная, вид на Москву-реку, и ты - с чашкой ароматного горячего шоколада и со свежеиспеченным круассаном на тарелочке. Рядом мужчина, с которым ты провела страстную ночь. Одно время я любила встречать так день, смотрела на Димку, и представляла нашу с ним совместную жизнь. Мысли эти недолго тревожили мою душу и сознание, но несколько месяцев томительных страданий и пылких надежд я пережила. А потом всё прошло само собой. Когда поняла, что это у меня пылкие надежды, а Дмитрий Алексеевич старательно контролирует течение событий. В нужную ему сторону.

- Хорошо, - согласилась я, с неохотой вылезая из постели. – Я буду в девять.

- Извини, что вытащил тебя в такую рань, - сказал он мне, когда мы встретились спустя полтора часа. Я куталась в легкий кардиган, утро выдалось совсем не солнечным, а хмурым и с налетом дождя. Я вышла из машины, и ветер с реки тут же пробрал меня до костей. Я запахнула кардиган, смотрела на Дмитрия Алексеевича, который направлялся мне навстречу от дверей ресторана, где, судя по всему, меня поджидал.

Мы смотрели друг на друга. Кажется, с момента начала наших с ним запретных отношений, впервые мы не виделись столько недель. И теперь уже смотрели друг на друга совсем другими глазами. По крайней мере, я чувствовала какую-то неловкость. Будто должна что-то объяснить, оправдаться, а умом понимала, что не должна и не обязана. Потому что мы с Димкой уже ничего друг другу не должны.

- Пойдем внутрь. Я заказал тебе какао.

Я улыбнулась. Это был милый нюанс наших завтраков здесь. И всё-таки в его медоточивость влезла ложка дёгтя. Когда мы сели за стол, Абакумов всё-таки меня упрекнул:

- Ты даже не позвонила мне по возвращению.

Я виновато посмотрела.

- Я закрутилась, - сказала я, будто это что-то могло объяснить или извинить меня перед ним. – Приехала, и столько всего навалилось…

- Ну да, - вздохнул Дмитрий Алексеевич. Он очень внимательно меня разглядывал. А я старалась не смотреть ему в глаза, мой взгляд скользил по узлу его галстука, по воротнику накрахмаленной рубашки бледно-голубого цвета, по широким плечам под тканью дорогого пиджака. Поневоле, я мысленно отметила, что Дмитрий Алексеевич сегодня выглядит с иголочки. Настоящий франт.

Я не утерпела и спросила:

- У тебя большие планы на сегодняшний день?

Мне показалось, что Абакумов неожиданно стушевался.

- Почему ты спрашиваешь?

- Выглядишь очень… впечатляюще.

Он поднял руку и подтянул узел галстука. И сказал:

- Я об этом и хотел с тобой поговорить.

Не знаю почему, наверное, из-за его нервозности и официального тона, в голову мне пришла нелепая мысль, что Дмитрий Алексеевич собрался мне предложение делать. Я даже брови сдвинула, начала лихорадочно размышлять о том, что ему ответить и как твердо и конкретно обосновать свой отказ. А пока я размышляла, Димка всё это время меня разглядывал, а потом сказал:

- Марьяна, я увольняюсь.

Я моргнула.

- В смысле?

После того, как произнес это вслух, Дмитрий Алексеевич как-то заметно расслабился, откинулся на спинку стула, а взгляд, который мне достался, меня неожиданно покоробил. Абакумов как-то холодно на меня взглянул и с претензией.

- В прямом. Сегодня я официально подам заявление. Просто хотел, чтобы первой узнала ты. Чтобы всё по-честному.

Я глаза от него отвела, смотрела в сторону и думала. На душе было тяжело и неспокойно от его заявления. Хотя, если разобраться, ничего ужасного Димка мне не сообщал, и, вообще, это его полное право – распоряжаться своей жизнью, решать, где ему быть и с кем. Но мне всё равно было неспокойно. Наверное, от неожиданности постановки перед фактом.

- Ты хорошо подумал? – задала я ему конкретный вопрос. – Всё взвесил?

Он усмехнулся. Эту усмешку, достаточно жёсткую и строптивую, я не любила.

- Конечно. Ты что, плохо меня знаешь?

- Просто неожиданно, - проговорила я. – Ты же не планировал…

- Не планировал. Я обещал тебе, что останусь с тобой до последнего, пока я тебе нужен. Помогу всем, чем смогу, - это уже звучало, как определенная претензия. И закончил он также: - Но я тебе не нужен. И помощь моя не нужна.

- Ты хочешь, чтобы я попросила тебя остаться? – заподозрила я его в манипуляции.

Абакумов качнул головой.

- Нет. Всё уже решено.

- Кем решено?

- Мной.

Я водила пальцем по скатерти, повторяя узор на ней.

- К кому ты уходишь? – спросила я, а Дмитрий Алексеевич в ответ заявил:

- Поговори с Давыдовым.

Я даже засмеялась. Зло так и раздраженно. Захотелось встать, со скрежетом отодвинув стул, на котором сидела. Я даже попытку предприняла, но заставила себя остаться на месте.

- Ты для этого меня позвал? – упрекнула я его. – Хочешь, чтобы я поговорила с Давыдовым, чтобы он отпустил тебя в обход твоего договора с нашей компанией?

Димка сверлил меня взглядом. А я знала, что я права в своих предположениях. Наверное, поговорить со мной Димка тоже хотел, и увидеть мою реакцию на его предполагаемый поспешный уход, но ему нужна была и моя помощь. Чтобы уйти без последствий для репутации, да и без финансовых потерь после преждевременного расторжения трудового договора, ему нужна была моя помощь. Моё согласие помочь.

- Ты же хочешь, чтобы я перестал маячить у тебя перед глазами.

- Дима, ты сейчас пытаешься мной манипулировать, - обвинила я его.

- Может быть, - не стал он спорить. – Но я ведь говорю правду. Я тебе не нужен. Ни близко, ни подалеку. Появился он, и я стал помехой.

Я вздохнула. Абакумов пытался внушить мне чувство вины, и у него почти получалось, я с первого мгновения нашей сегодняшней встречи, посмотрев ему в глаза, почувствовала неловкость. Уверена, что он это уловил, Дмитрий Алексеевич всегда умело считывал чужие эмоции, и теперь он настойчиво давил на чувствительную точку.

- Начнем с того, что наши с тобой отношения, Дима, разладились совсем не из-за Марата. Смею напомнить, что ты тоже не жертва в этой ситуации.

- А кто я? – поинтересовался он. – Тиран?

- Ты женатый человек, - сказала я. – И, насколько помню, ты не спешил разводиться. Тебя всё устраивало, - напомнила я.

- А потом перестало!

- А потом перестало, - подтвердила я. Неприятно было обо всём этом говорить. Я даже вслух ни разу этих обвинений к нему не произносила, даже наедине с собой. А теперь говорила, глядя ему в глаза.

- То есть, ты обвиняешь меня в меркантильности?

- Я обвиняю тебя в продуманности, - выговорила я.

- А Давыдов не такой?

- Ты сообщаешь мне о своём увольнении или пытаешься выяснить, что меня связывает с Давыдовым?

- Я и так знаю, что тебя с ним связывает, - огрызнулся он. – Вся Москва об этом говорит.

Я легкомысленно качнула головой.

- Пусть говорят. Они обсуждают то, что когда-то происходило. На данный момент, обсуждать нечего.

- Ты правду говоришь?

Я усмехнулась.

- Если я докажу тебе, что это правда, ты останешься в компании?

Он медлил с ответом. Мы смотрели друг другу в глаза, и я понимала, что для меня его ответ, любой ответ, уже не имеет никакого весомого значения. Я просто ждала его слов.

- Ты же знаешь, - начал он, - я всегда хотел быть рядом с тобой. Быть для тебя помощником, быть полезным для компании. Но ты…

«Но ты…» прозвучало с таким обвинением, что я не выдержала и прервала Дмитрия Алексеевича, словами:

- Дима, я не против твоего ухода.

Он неловко замолчал. А вот я продолжила холодным, официальным тоном:

- Я переговорю с Маратом, и выскажу своё пожелание. Чтобы он подписал расторжение твоего договора без лишних претензий и долговых обязательств.

Дмитрий Алексеевич меня выслушал, затем жестко усмехнулся.

- Вот значит как. Избавляешься.

- Нет, - качнула я головой. – Выполняю твою просьбу. Ты же для этого меня пригласил. Или не так?

- Марьяна, я развожусь, - сообщил он.

Я, уже готовая подняться из-за стола, снова опустилась на стул. Взглянула с интересом.

- Я смотрю, ты решил в корне пересмотреть свою жизнь, Дима.

Абакумов решительно кивнул, и столь же категорично подтвердил:

- Да. Я хочу начать всё сначала. А всё, что меня тянет назад, оставить позади.

- «Тянет назад» - ты имеешь в виду жену, которая тебя любит и прощает, и детей, которых она тебе родила?

- Детей я не брошу, - выдал он банальную фразу, но как-то досадно поморщился при этом.

Я наблюдала за Димкой, за эмоциями, которые легко читались на его лице. Печально кивнула в конце.

- Ну да, - вырвалось у меня негромкое, - просто сейчас они тебе мешают.

- Марьяна, я не об этом с тобой поговорить хотел!

- Знаю. И я ответила на твой вопрос: я буду голосовать за расторжение твоего контракта.

Я всё-таки из-за стола поднялась, так и не попробовав какао, которое так любила. Душа была полна сожаления, которое, казалось, вот-вот начнет выплескиваться через край. Но, в то же время, я была возмущена, раздражена, и мне не хотелось на Дмитрия Алексеевича даже смотреть.

- Я тебе не нужен, - укорил он меня напоследок. Я уже уходила, и эти слова принеслись мне вслед.

Я обернулась на ходу, посмотрела на него – такого красивого, такого напыщенного, такого ослепительного в этот день. Посмотрела и подтвердила, даже не для себя, а, скорее, для него, для его спокойствия:

- Ты мне не нужен, Дима. Прощай.