Глава 2. Деятельная.

Зайдя в дом, после беглого исследования заднего двора, оценила масштаб работ по уборке. Не знаю, сколько я здесь пробуду, но нужно привести в божеский вид жилище, пусть и временное.

На полу, то тут, то там, были разбросаны вещи, кухонная утварь, почти вся некрупная мебель была опрокинута и что-то отдаленно похожее на мясное рагу живописно красовалось на стенах и потолке.

Тяжело вздохнув, начать решила с отмывания художественно-мясного безобразия. На кухне, в неприметном закутке, обнаружились привычные глазу веник, совок и швабра с тряпками.

Я выпроводила, любопытно сунувших нос внутрь, собак из дома, пока убиралась, чтобы не шныряли под ногами. На заднем дворе обнаружила немного сухих дров и смогла растопить небольшую печь, после чего поставила на плиту две большие кастрюли с водой, принесённой из колодца.

Куда приятнее отмывать грязюку тёплой водой, а не ледяной, да и себя не мешало бы в порядок привести после ночёвки у костра и генеральной уборки в доме. Я летала как электровеник.

По-быстрому, на ходу, перекусывая вчерашними царскими остатками еды, продолжала уборку, протирая пыль и поправляя перевёрнутую мебель. На стены и потолок ушло прилично горячей воды и моих нервов.

Потому, когда в очередной раз совершала рейд за водой и запнулась о корень, смачно выругалась и пообещала себе, что после этой уборки устрою себе отпуск.

А потом долила воды в кастрюли и очень надеялась, что к вечеру вода снова будет горячая, а я смогу расслабиться и помыться хотя бы в тазике.

Дом был отмыт и сиял уже через пару часов, как после уборки мистера Пропера и я могла выдохнуть, хотя бы спать в свинарнике не буду.

Порыскала в кладовке в поисках большего тазика, чем тот, в котором полоскала тряпки и очень обрадовалась, когда нашла там небольшую деревянную купель в виде половины громадной бочки с двумя железными кольцами. Которую я с огромным трудом выкатила и поставила на заднем крыльце, матерясь и кряхтя, поминая всех великих и ужасных, не давших мне магии при перерождении.

Пока заполнила наполовину прохладной водой, вся вспотела и запылилась. Волосы липли к потному лицу, глаза щипало от соли, а на зубах скрипел песок. Пока я занималась силовыми тренировками с элементами садо-мазо, вернулись мои собаки, счастливые, с языками «на спине» и блестящими глазами. Видимо, где-то играли или кого-то пугали, бандитки.

На кухне нашла четыре глубокие глиняные миски, в которые разложила им, разделив на равные куски, найденный в местном допотопном холодильнике вполне приличный кусок мяса и налила свежей воды в одну из мисок.

Пока они наслаждались своим ужином, решила, что пора бы мне уже помыться, вода закипала в кастрюлях. Моя импровизированная ванна ждёт меня!

Наполнив её почти доверху, вспомнила, что мыло то я и не искала и побежала в кладовку, пока вода не остыла, искать чем буду мылиться. Ведь если там была эта бочка, значит и банные принадлежности должны быть там. Наверное.

И я оказалась права, чему несказанно обрадовалась.

На одной из верхних, но довольно чистых, полок и обнаружила необходимые мне мочалки и мыльные растворы в бутылках. Открыв пару, принюхалась, очень приятно пахнет, взяла баночку с запахом клубники и направилась на задний двор.

Вода даже остыть не успела, приятно паря, и я, быстро сбрасывая грязную и противно липнущую одежду, блаженно опустилась в воду почти по самый нос, поджав ножки и закатывая глаза от удовольствия.

Ха, даже в загробном мире приятно полежать в горячей воде и отмокнуть после тяжелого рабочего дня.

– Интересно, что же, всё-таки, здесь произошло? Надо будет и остальные дома проверить и прибрать, всё-равно нечем заняться, а искать дальше приключения на свою ж… голову не хочу. Осяду здесь, – думала я вслух, намыливаясь и полу-лёжа сидя в уже остывающей воде, млея и смывая слои грязи.

Подтянулась к бортику и зачерпнула ковшом ещё немного кипятка из кастрюли и добавила в ванну, подогревая воду.

Когда отмокла достаточно, принялась снова тщательно намыливаться и тереться мочалкой. Голову мыла с особым удовольствием, массируя кожу и вдыхая приятный аромат мыла, и когда встала, чтобы смыть оставшуюся пену, заметила кого-то, мелькнувшего за угол сарая, и застыла, вглядываясь туда.

Туча, сидевшая до этого и наблюдавшая за моими забавными манипуляциями, заметила мою настороженность и встала с места, угрожающе рыкнув. На сигнал опасности из дома выглянула и Дэни, а Ми-ми просто прекратила грызть подмороженный кусочек мяса, что служил ей ужином, и наклонила голову вбок, смотря на сарай.

– Сходи, Туч, проверь, кто там, – сказала я старшей собаке и она, на удивление, пошла в направлении сарая, подняв холку и коротенький хвостик дыбом.

Она зашла за сарай в очень боевом настроении, но, видимо, никого не обнаружив, успокоилась. Вернулась ко мне и чихнула, укладываясь обратно на крылечко рядом с ванной.

– Будь здорова. Наверное, у меня паранойя развивается, – погладила я её по голове, вытянув руку, и кивнула в сторону дома. – Иди домой, укладывайся баиньки, солнце. А я закончу тут и скоро сама приду спать.

Собака ушла, а я поняла, что сама уже смертельно устала и глаза мои так и норовят закрыться, а разомлевшее тело совершенно не хочет выходить из воды. Быстро ополоснувшись в последний раз и завернувшись в принесённую заранее простынь, ушла в дом.

Переоделась в одежду, которую нашла в шкафу маленькой спальни. Там были простенькие льняные платья нежных оттенков бежевого, голубого и красного цвета, длиной чуть ниже колен.

В том же шкафу обнаружилась пара тряпичных лодочек без каблука. Моего размера, как ни странно. Я замотала волосы небольшим отрезом хлопковой ткани и быстро оделась в самое подходящее ко сну, простое и максимально удобное.

Нижнее бельё и грязную одёжку простирнула в той же воде, в которой мылась и, чтобы оно успело просохнуть, повесила на перекладину у ещё горячей печки.

Замотав волосы в загогулину на затылке, чтобы не мешались, вышла снова на задний двор и выдавила у бочки пробку сбоку, чтоб слить воду. Очень продуманно.

Вода потихоньку сливалась и утекала ручейком в сторону от дома. Я унесла вёдра с холодной водой и кастрюлю с оставшейся горячей в дом, на кухню. Пустую кастрюлю снова наполнила и поставила на плиту – пусть греется, пока печь не остынет. Кадушку оставила стоять, а банные принадлежности унесла обратно в кладовку.

Пока я занималась уборкой после купания, собаки уже блаженно развалились на свеже вымытом полу пузами кверху и даже уже похрапывали. От умильной картины меня оторвал протяжный “МУ-У-У-У-У-У” в истерической тональности.

– Ох, я же совсем забыла проверить, что там в других сараях, – приложила ладони к щекам, – Вдруг, у бедных животных там нет воды и еды. – Меня прошиб холодный пот от осознания, что я забыла очень важную вещь. Наспех заскочила в кладовку, видела там веревки прочные, пригодятся и побежала к ближайшему соседскому сараю.

Я была права, бедные овечки и коровки стояли в своих стойлах без единого грамма еды и воды, даже сено, которое должно было лежать как подстилка уже было съедено подчистую, а все испражнения скапливались под копытами бедных скотинок.

Боже, а ведь я слышала мычание и блеяние по всей деревне… И лошади в левадах остались. И если птицы свободно гуляли и могли найти себе пропитание и воду сами, то бедные копытные стояли закрытые в стойлах и голодали…

Что ж, до полной темноты у меня, ещё, как минимум, час, должна успеть пробежаться по всем домам и всех покормить или хотя бы выпущу на самовыгул, сами найдут, что поесть и где попить, а завтра соберу всех в одно стадо. Сказано – сделано.

Я летала как электровеник по деревне, от дома к дому, прихватив два ведра из дома. Вода, сено, нашла даже мешок со смесью зёрен в одном сарае и насыпала прямо на землю от души целую кучу.

В другом сарае заметила тачку четырёхколёсную. Вот, на ней завтра и перевезу всё, что найду для животины съестного, к себе поближе.

Напоследок остались только лошади-бедняжечки. У них, в левадах, даже воды не было. Поэтому набрав в оба ведра воды я пошла к ним, а на небо уже взошли целых две луны разного размера и освещали всё вокруг очень ярко, окрашивая пространство в оттенки сиреневого и бледно-лилового. В их свете мне показалось, что лошади приобрели нормальный, для моего родного мира, вид.

И так оно и было. Красивые лошадки стояли передо мной. Они были очень похожи на наших арабских скакунов. Окрас глубокого сине-лазурного цвета со светлыми пятнами по корпусу, с длинными серебристо-голубыми гривами и хвостами, а их глаза были прозрачно-голубыми, как льдинки и светились неоном в темноте. Потрясающая красота.

Залюбовавшись ими, я совсем забыла зачем пришла, и только когда они подошли и потянулись к вёдрам, я вспомнила, что пришла напоить их и увести в стойла. Я поставила вёдра с водой на землю и похлопала по тонкой шее кобылу. А жеребёнок ткнул меня головой в плечо, требуя ласки и для себя.

– Пейте, мои хорошие, теперь я позабочусь о вас, пока не вернутся ваши хозяева, – сказала, глядя как жеребенок пьёт с мамой из одного ведра.

Когда вода закончилась я открыла ворота левад, улыбнувшись им и пошла к своему домику. Лошади сразу же пошли следом, что меня очень удивило, я думала, придётся их уговаривать или вообще волоком тащить на приготовленных лассо.

– Завтра вычищу ваши шкурки. Спокойной ночи.

А ведь птицы в деревне много, яйца бы мне очень не помешали.

С этими мыслями я вернулась в дом, умылась и заперла дверь на засов, закрыла все ставни на окнах. Мало ли, кому вздумается ночью проверить дома. Не хочу рисковать ни собой, ни своими собаками, которые уже мирно посапывали, перебравшись на диван в гостиной.

– Эх, – покачала я головой, – дома ведь не разрешала им на диваны забираться, а тут… Ладно, с этим тоже завтра разберёмся, – махнула я рукой и ушла в спальню.

Сегодня я слишком сильно устала, чтобы думать о чём-то ещё, кроме сна. Я скинула мягкие туфли у кровати и забралась под пушистое одеяло.

Как же здорово спать на мягкой постели с одеялом и подушечкой, а не на земле, подкладывая жёсткую куртку под голову. Думаю, я не стану запрещать девочкам спать на диване.

Пусть наслаждаются. Хоть какой-то плюс должен быть в том, что мы умерли.

*****

– Ты уверен, что мы правильно поступили, вырвав её и стражей из их родного мира? – прозвучал вопрос, заставивший Адикха повернуть голову к двери.

В величественном зале, освещённом мерцающим светом умирающих звёзд, верховный Бог Аэтернии, мира, угасающего под гнётом вечной войны, предавался глубоким раздумьям. Его лицо, изборожденное морщинами веков, отражало невыразимую скорбь.

Мир, некогда цветущий и прекрасный, был охвачен хаосом и разрушениями, порожденными безумием его сына, Нарда. Тяжёлый воздух пропитался ароматом увядающих цветов и горечи утраты. Сквозь огромные окна, украшенные витражами, изображающими былое величие Аэтернии, проникал тусклый свет, подчеркивающий безысходность ситуации.

На протяжении долгих часов, Верховный Бог и таинственная женщина, облаченная в одежды из тёмного, словно ночное небо, шелка, обсуждали возможные пути спасения.

Они перебирали бесчисленные планы, словно песчинки на безбрежном морском берегу, но все они оказывались тщетными. Угасала вера в богов, истощались их силы, и только тьма, воплощенная в лице Нарда, крепчала с каждым днём. Даже аромат благовоний, призванных успокоить бушующую в душе Верховного Бога тревогу, не мог заглушить нарастающее чувство безысходности.

Единственный шанс на спасение мира лежал в возвращении дочери Адисха – Нейи, богини самой жизни и созидания. Но Нейя, израненная нескончаемой войной, развязанной её собственным братом, угасла.

Её сила, некогда способная созидать целые миры, была истощена, подобно высохшему руслу реки. Дети перестали рождаться, и вместе с ними угасала и надежда на возрождение и саму жизнь. Аэтерния, некогда райский уголок, превратилась в поле битвы, где царили лишь ненависть и смерть.

Верховный Бог, не в силах смириться с гибелью дочери и разрушением своего мира, нашёл выход. Он следил за реинкарнацией Нейи в безмагическом мире, оберегая её, насколько это было возможно.

И вот, наконец, пришло время. Собрав всю накопленную за столетия силу, он, словно бушующая стихия, призвал свою дочь домой, призвав на помощь и её вечных стражей, готовых защитить её в этом новом, опасном мире.

Женщина, стоящая рядом с ним, молча наблюдала. Её глаза, словно бездонные колодцы, отражали неизведанную глубину этого ритуала, несущего в себе надежду и отчаяние одновременно. В зале повисла тишина, прерываемая лишь негромким шепотом древних рун, сопровождающих этот судьбоносный призыв.

– Я ни в чём не уверен, Аэлинор, – владыка пантеона, Адисх, грустно улыбнулся, уголки его губ едва заметно дрогнули, словно отражая тяжесть нависшей над ними угрозы.

Его глаза, обычно сияющие могуществом, теперь были тусклыми, полными сомнений. Он протянул руку своей любимой супруге. Рука его, обычно сильная и твёрдая, казалась неожиданно слабой и дрожащей.

– Тогда, возможно, было бы лучше не трогать нашу дочь и оставить всё как есть? – с надеждой, почти умоляюще, заглянула она в лицо супруга.

Её прекрасное лицо, обычно светлое и радостное, было омрачено тревогой. Она нежно пригладила его непослушную шевелюру, в которой всё больше и больше появлялось серебристых нитей, словно память о прожитых годах, о тяготах власти и ответственности.

– Нет, – сурово сдвинув густые брови к переносице, покачал головой Адисх. Его голос, обычно звучавший как благородный гонг, сейчас был низким и жёстким, словно стальной клинок.

– Умрёт Аэтерния – умрём и мы. И даже этот глупый мальчишка, Нард, этот носитель ненависти и жажды войны, тоже умрёт с последним существом, способным испытывать подобные чувства! Его лицо исказила гримаса боли – боль не физическая, а душевная, боль от осознания неизбежного.

Адисх сам ловил себя на том, что начинает злиться по пустякам, что его терзают приступы гнева, словно тень, наброшенная на его душу магией сына. Он сжимал кулаки, стараясь подавить нарастающую ярость, стараясь держать себя в руках, не поддаваться тлетворному влиянию тьмы, которая всё сильнее и сильнее захватывала его сына.

– Она должна… – начала было богиня, но муж её перебил.

– Она не должна, родная, – обернулся он к жене, его взгляд, полный любви и нежности, смягчал суровость его лица. Он улыбнулся только глазами, и в этом немом жесте Аэлинор увидела всю глубину его отчаяния и надежды. – Но она, одним лишь своим присутствием, вернёт в Аэтернию Жизнь, – нежно коснулся он её щеки, пальцы его были тёплыми и ласковыми, и притянул жену к себе для поцелуя. В этом жесте была вся его любовь, вся его надежда.

– Да будет так, – шепнула богиня любви, Великая Аэлинор, целуя любимые губы мужа в ответ. Её голос был тихим, но полным решимости, и в нём звучало нерушимое доверие к супругу, к их общей судьбе. – Да будет так!