Глава 17

Прислушиваюсь к дыханию Гриши сквозь шум автомобиля и хруст снега под колёсами. Не отрывая взгляда от дороги, кладу ему ладонь на грудь, улавливая прерывистое дыхание. Красное пятно расплывается по ткани, превращая светлую рубашку в мокрую тряпку, которую хочется сорвать и закутать его в нечто тёплое.

Съезжаю с трассы по указанию голоса в навигаторе и еду по дороге, окружённой высоким лесом. В отличие от города, здесь снег не расчищают, поэтому разобрать направление возможно лишь по колее, оставленной машинами. Надеюсь, что Гриша, даже находясь в полубессознательном состоянии, верно указал адрес, потому что в противном случае я могу потерять его уже сегодня. Я согласна улететь, оставить его в этом городе с мыслью, что рядом с ним окажется женщина, которую он примет, но потерять его насовсем и не иметь возможности даже мельком слышать новости о Ярове, не готова.

Мне кажется, я курсирую по лесу целую вечность, но неожиданно деревья расступаются и показывается большой дом, окружённый бесконечным забором. Мне кажется, метра четыре, возможно, выше, но заграждение, словно непробиваемая стена кричит о том, что хозяин не желает видеть на своей территории гостей. Останавливаюсь перед глухими воротами и нажимаю на кнопку вызова. Несколько гудков, щелчки, а затем приятный мужской голос откликается:

– Представьтесь.

– Мне нужна ваша помощь. Гриша назвал ваш адрес…

– Представьтесь, – настойчиво повторяет, не слушая моих уточнений и мне приходится подчиниться несмотря на опасения за жизнь моего пассажира.

– Островская Таисия Константиновна.

– Интересно…

Неоднозначный комментарий ставит в тупик, но ворота отъезжают в сторону, пропуская меня на территорию, освещённую множеством огней. Останавливаюсь у входа и выскакиваю из машины, чтобы сразу наткнуться на мужчину: брюнет, около сорока лет, с большой родинкой на правой щеке. С интересом меня рассматривает и ждёт уточнения моего появления в его доме.

– Яров ранен. Сказал, в больницу нельзя. Приказал отвезти к вам. Помогите, пожалуйста… – готова встать перед ним на колени, лишь бы не прогнал и оказал помощь тому, кто томится в агонии.

– Говорил же, чтобы ко мне не приезжали… – матерясь, всё же идёт к машине, а открыв дверь, быстро осматривает раненого и качает головой. – Помоги.

С трудом вытаскиваем Ярого из машины и тащим не в дом, а в соседнее одноэтажное строение без окон. Передо мной открывается гостиная с камином и внушительным кожаным диваном, но мужчина кивает на неприметную дверь сбоку и, открыв её ногой, спускается по лестнице вниз, практически самостоятельно тащит Гришу на себе, снимая с меня нагрузку. Открываю рот в удивлении, когда мы оказываемся в настоящей операционной, которую невозможно отличить от больничной. Здесь даже пахнет также, а глаза режет от белого цвета.

Взваливает Ярого на операционный стол, разрезая одежду и являя окровавленного тело. В этом месиве нескончаемой крови сложно разобрать какие ранения и сколько их. Пары секунд достаточно, чтобы мужчина смог оценить положение Гриши и принять решение, как мне кажется, не в нашу пользу.

– Крови боишься?

– Нет.

– Значит, будешь помогать. Сними куртку, вымой руки и становись сюда, – указывает на противоположную сторону от стола.

Молниеносно исполняю приказ, а затем наблюдаю, как мужчина готовит инструменты, бинты и всё, что понадобится для операции, а потом на лице Гриши появляется маска и на мониторе большого аппарата цифры, показывающие жизненные показатели. Пульс слабый, и это понимаю даже я, но его наличие даёт надежду, что Гриша справится. Новый знакомый суёт мне под нос стакан со спиртом, предлагая выпить и, по его мнению, снять напряжение, но я отталкиваю руку.

– Не нужно. Мне не плохо.

Вздёрнутая бровь даёт понять, что мужчина удивлён. Ещё с минуту придирчиво меня изучив, отодвигает прозрачную жидкость и приступает к тому, что логически должно произойти. Внимательно наблюдаю за действиями нового знакомого, поглядываю на монитор, облегчённо выдыхая, и понимаю, что Гриша потерял много крови, пока я везла его в указанное место. Белая простыня слишком быстро окрашивается красным, и даже выверенные движения доктора не гарантируют положительного исхода.

Но я исполняю все его указания, подаю необходимое, а через некоторое время он вынимает из мужского тела две пули. Странно, но я не испытываю страха или отвращения при виде крови, лишь металлический запах въедается в лёгкие, вызывая тошноту и желание заткнуть нос.

В какой-то момент позволяю себе перевести дыхание, отстранившись от происходящего, и вспомнить слова папы, который всегда утверждал, что я странная. Всю мою жизнь незначительные проблемы, возникающие на пути, вызывали во мне неконтролируемую панику, заставляющую теряться; масштабные же события, требующие титанических усилий и трезвых решений, я воспринимала спокойно и осмысленно, действуя выверено и чётко. Странность, играющая мне на руку множество раз, выгодна в том числе и сейчас, когда я смотрю на окровавленное тело Гриши, на раны которого доктор накладывает стежок за стежком так легко, словно пришивает оторванную лапу плюшевому медведю.

Брови врача сведены к переносице, а белая рубашка и даже волосы испачканы кровью, которую он не спешит стереть. Последний стежок даётся ему с трудом, будто это самый сложный момент в многочасовой операции. Он отходит и несколько минут осматривает тело Гриши, словно любуется своей работой. Но потом я понимаю, что он оценивает риски. Это понятно по взгляду, прикованному к цифрам на мониторе, а тяжёлый вздох не сулит ничего хорошего.

– Всё закончилось, – мне и так понятно, что больше он ничего сделать не может, но это итог, который должен быть озвучен вслух. – Можешь подняться. В доме есть сменная одежда и еда.

– Я с ним останусь, – отвергаю предложенную помощь, в ответ получая осуждающий взгляд. Но я сойду с ума, если не буду видеть Гришу и понимать, насколько плачевным является его состояние.

– Как хочешь. – Он подходит к раковине, моет руки и избавляется от рубашки в пятнах крови, оставшись в футболке. – Меня зовут Герман.

– Почему Гриша назвал вас Айболитом?

– Так называли моего отца.

– Но ведь Айболит был ветеринаром?

– Всё верно, – Герман открывает корзину, скидывая в неё полотенце и рубашку. – Он, как и мой отец, помогал животным. – Бросает взгляд на перебинтованное тело, подключённое к аппаратам, и, кажется, на его лице отражается отвращение, приправленное презрением.

Он недоволен нашим присутствием, и тем, что последние несколько часов ковырялся в человеческом теле, вытаскивая пули и сохраняя угасающую жизнь.

– Но вы всё равно ему помогли.

– Не ему, – многозначительный взгляд Германа даёт понять, что именно я причина его согласия.

– Но я вас не знаю.

– Я должен твоему отцу.

Больше ничего не сказав, мужчина поднимается по лестнице, затворив дверь наверху и оставив меня рядом с Гришей, к которому я возвращаюсь, чтобы промокнуть остатки крови с участков не покрытых бинтами. Незаметно для себя добираюсь до старых шрамов, напоминающих обо мне, и обвожу их пальцем, ощущая, насколько горячая его кожа. Мысль, что Гриша может умереть, делает меня уязвимой, потому сейчас я переживаю за него больше, чем за себя.

У меня много вопросов: кто стрелял в него, по какой причине, зачем этим людям нужна была я? Только сейчас понимаю, что тело ватное, а силы покидают после пережитого стресса, поэтому подвигаю стул и падаю на него, чтобы не встретиться с полом, позорно распластавшись лицом вниз.

Провожу по тёмным волосам Гриши, немного взъерошив, и убираю липкие пряди со лба. Мне не противно, несмотря на бесчисленное количество крови, увиденное в этой комнате. Перемещаюсь на его измученное лицо, порхая подушечками по глубоким морщинам на лбу. Здесь его кожа ледяная и неприятная, словно всё тепло спустилось вниз, туда, где две зашитые раны скрываются под бинтами.

Его состояние вызывает опасения. Это я поняла по лицу Германа, как только он меня покинул, словно был недоволен, что его старания напрасны, а несколько часов потрачены впустую. Внутри всё сжимается в щемящем чувстве, как только понимаю, что положение, в котором оказался Гриша, очень опасное. Я могу лишиться того, кто бесконечно важен и дорог мне, и это осознание рвёт на части, заставляя слёзы большими каплями скатываться по щекам.

Не замечаю, как склоняю голову и засыпаю, уткнувшись лбом в руку мужчины, а когда открываю глаза, из-под опущенных ресниц на меня смотрит Гриша. Делает попытку что-то произнести, но она гаснет в хрипах, а я нависаю над ним, чтобы приложить палец ко рту и заставить замолчать. Не сдержавшись, оставляю поцелуй на его губах и шепчу, что всё обязательно будет хорошо, потому что я рядом несмотря ни на что. Не время доказывать мне невозможность нахождения вместе и сыпать аргументами, подкрепляющими его убеждённость.

Не сегодня, когда земля плывёт под ногами, и есть нечто более значимое, за что стоит бороться – жизнь.

Он успокаивается и, закрыв глаза, отключается, а я глажу его по волосам, уговаривая саму себя выровнять дыхание и дать возможность организму мужчине выкарабкаться из непростой ситуации. Любые мои усилия в данный момент бессмысленны, нужно запастись терпением.

Бросив взгляд на часы, которые висят на противоположной стене, понимаю, что уже давно за полночь, а значит, мама и папа так и не дождались моего сообщения со временем рейса, и Гриша, который должен был проводить меня в аэропорт, недоступен. Прощупав его карманы и осмотрев куртку, не нахожу телефон, а немного подумав, не могу вспомнить, где моя сумка. Я точно была с ней у магазина, а затем всё завертелось, и я потеряла её из вида. И мне даже плевать на документы и деньги, там была брошь, подаренная Гришей.

Оторвавшись от мужчины, быстро поднимаюсь наверх, легко найдя выход, и тороплюсь осмотреть машину, где на панели разрывается телефон Ярого, а на заднем сиденье лежит моя сумка. Я даже не помню, как подобрала её. С десяток не отвеченных от мамы у меня и столько же у Гриши. Сейчас я ей звонить не буду, потому что она по одним лишь интонациям поймёт, что случилось нечто серьёзное. Но всё-таки набираю сообщение, успокаивая и поясняя, что вылет откладывается по причине отмены рейса, а Гриша уже везёт меня домой. Мама верит. Но только сегодня, потому что завтра мне всё равно придётся с ней поговорить.

Наведываюсь в операционную, проверяя состояние Гриши, а просидев у его ног ещё час, чувствую, что отключаюсь, поэтому поднимаюсь в комнату, где находится диван, и укутавшись в найденный плед, засыпаю.