Глава 13

Огромная комната с высокими потолками и множеством окон, завешанных плотными серыми портьерами, создающими мрачную поволоку в помещении. На полу покрытие почти чёрного цвета. Широкая кровать с резными стойками-колоннами и балдахином в стиле семнадцатого века занимает четвёртую часть пространства. В том же стиле кресла, два стула, комод и шкаф. На полу перевёрнутый поднос, тарелки, кружка и кусочки мяса, которые, видимо, и являлись обедом.

Перед одним из окон, где занавески слегка приоткрыты, инвалидное кресло, в котором сидит женщина. Бесшумно ступаю, вдыхая запах лекарств и кориандра. Не сразу замечаю зажжённую свечу, источающую непривычный резкий аромат. Сердце мечется в грудной клетке, уговаривая покинуть комнату, но я делаю шаг за шагом и, подойдя, заглядываю в лицо той, что сидит спиной.

Женщина лет шестидесяти: спутанные, сальные седые волосы собраны наспех в хвост, а лицо, достаточно гладкое, покрыто налётом серости. Глаза приоткрыты, но взгляд направлен в пустоту, сквозь окно и пространство. Она, словно застывшая восковая фигура, безжизненно съехавшая набок, пугает. И пока я рассматриваю незнакомку, приблизившись вплотную, она дёргается, встрепенувшись и вынырнув из забытья, перевешивается на другую сторону и впивается в меня взглядом. И сейчас я солидарна с мнением девушки, опасающейся за свою жизнь, потому как поблёкшие зелёные глаза словно в душу заглядывают, наматывая на кулак мою выдержку.

– Костя… – поднимает руку, поглаживая мой лоб пальцами и улыбаясь, словно ошалелая. Лицо преображается, сияя радостью – детской, неподдельной. Тонкие губы трясутся, а затем она всхлипывает, прижимая мою голову к коленям. – Костя…

Отчего-то сразу понимаю, что она говорит о папе, с которым, видимо, знакома. У меня его глаза, и сейчас я, словно его отражение, волную новую знакомую.

– Я Аня. Дочь Кости. Вы знаете моего отца?

– Я знаю… Да… Знаю… – Взгляд незнакомки мечется, словно ленивая память подкидывает ей воспоминания, которые она не может собрать воедино.

– Как вас зовут?

– Меня зовут… Зовут… Он зовёт. Иногда. Приходит и зовёт. Но я прячусь от него… – наклоняется вплотную, чтобы улыбнуться и прошептать: – Он меня не находит, – едко хихикает. – Ищет-ищет. Ходит, зовёт, а меня нет. Он не найдёт… Никогда…

– Кто? Павел Валерьянович?

При упоминании имени Игнатова черты лица женщины заостряются, взгляд наполняется горечью, сменяясь ненавистью – жгучей, яркой. Она впадает в транс, раскачиваясь, мычит, стонет, шевелит губами только ей понятные слова. Но спустя несколько минут вновь оживает, охает и возвращает внимание мне.

– Когда вы познакомились с папой? С Костей?

– Костя… – снова гладит меня по щеке, расплываясь в улыбке. – Костя… Я ему всё рассказала. Всё… – начинает тараторить, бросаясь несвязными фразами. – Он думал, я не знаю, не пойму, понимаешь? Что он… он… с Макарушкой сделал… – хнычет, глаза заполняются влагой, готовой скатиться по щекам. – Нельзя так, нельзя. Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку… Тихо, быстро, сам. Он думал, я не узнаю… Лёвушка видел… Он видел, смотрел, мне рассказал. Всё сказал. А я Косте… Костя понял. Сказал ему. Кричал, ругался… Он не отрицал. Ничего не отрицал…

Из потока бреда, вывалившегося на меня, понимаю лишь Костя и Лёвушка. Лёвушка… Всматриваюсь в женское лицо, находя знакомые черты, соединяю Игнатова и её, получая Льва. Женщина, утопающая в бреду, – его мать. И, судя по всему, не способна сформировать мысль в нечто логическое и завершённое, выдавая порциями важное для неё, возможно, ставшее причиной данного состояния.

– Кто не отрицал? Игнатов?

– Игнатов? Игнатов… Кто такой Игнатов? Тут такой не живёт… Со мной не живёт…

– А Макарушка?

– Он… он там… – тычет пальцем вверх.

– А Лёвушка?

– Лёвушка… В школе… Точно, сегодня вторник? Или среда? Уроки у него, а потом тренировка… Контрольная по математике, важная… Он сказал вчера… Точно, вчера…

И если исходить из того, что Глоку тридцать семь, то женщина зависла в далёком прошлом, воспринимая Льва как школьника.

– Вы кто?! – оборачиваюсь на голос, наблюдая девушку с подносом. Та самая, что жаловалась на неадекватность женщины в коляске. – Вы гостья Павла Валерьяновича?

– Я случайно зашла, – оправдываюсь, не понимая, как представиться. – Я сейчас уйду.

– Уйди! – кричит моя незнакомка. – Не буду! Костя, скажи ей. Скажи, пусть уходит… – толкает меня вперёд, прячась от прислуги.

– Достала! – рявкает недовольно девушка, ставит поднос на стол, отходя к двери. – Может, покормите её? Она вроде к вам прониклась…

Не успев ответить, удивлённо смотрю на закрывшуюся дверь, а затем на еду, понимая, что это вторая порция, потому что первая размазана по полу. Подкатываю коляску к столику, опускаюсь в кресло и, нанизав на вилку мясо, подношу ко рту женщины. На удивление принимает пищу и основательно жуёт.

– Вкусно… Себе…

Толкает мою руку, и приходится отправить в рот кусочек, демонстративно прожевав, получая одобрительный кивок и немое согласие на продолжение трапезы. Я ела час назад, затем гуляя по территории и остановившись в этой комнате, поэтому поочерёдно жую вместе с женщиной, утоляя проявившийся голод. Она не брыкается, подчиняясь и принимая всё из моих рук. Съедаем второе, салат и делим пирожное, запивая соком. Лепечет нечто несвязное, но чередует «Лёвушку» и «Макарушку». Очевидно, второй невероятно важен для неё. Кто он? Брат, сын, любимый человек?

– Всё, – отставляю тарелки, – вы молодец. Всё съели, – поглаживаю её руку. Холодная на ощупь кожа тут же покрывается мурашками.

– А теперь почитай, – неожиданно вскакивает, бежит к кровати и, запрыгнув, скачет.

Она способна передвигаться самостоятельно, что порождает вопрос – зачем инвалидная коляска?

– Что будем читать?

– Вот…

Протягивает книгу, тычет в неё пальцем, а затем укладывается на кровать, приглашая занять место рядом. Подкладывает ладошки под щёку и с упоением ожидает, когда я начну читать.

– «Маленький принц». – Название на обложке знакомое. Мама читала мне в детстве эту историю, и некоторые куски я помню наизусть. – Начнём?

Получаю одобрение и начинаю сначала, произнося слова размеренно, чётко. Строчку за строчкой рассказываю историю, которая ей нравится. Вспышки эмоций доказывают, что женщина довольна моей компанией и содержанием книги.

Нас прерывают неожиданно, и, завидев в дверях прислугу, моя новая знакомая закрывает лицо подушкой, словно ребёнок, который считает, если он не видит, не видят и его.

– Простите, – шепчет девушка, – а вы не могли бы её искупать? Раз уж она так к вам прониклась.

Моё лицо вытягивается, вероятно, давая ответ на вопрос. Смотрю на ту, что вжалась в меня, схватив руку, и не знаю, что сказать, потому что мыть взрослого человека, да ещё и не совсем в адекватном состоянии, мне не приходилось.

– Я не знаю…

– Мы две недели не можем её искупать: брыкается, кусается, царапается, кричит в голос. – Девушка вытягивает руки, показывая красные широкие ссадины от ногтей и следы зубов. – Иногда даём снотворное, чтобы осуществить все процедуры, но процесс этот нелёгкий.

– Я попробую, – произношу неуверенно.

– Там ванная, – кивком указывает на дверь, – полотенца, шампунь, мыло. Главное, уговорите её залезть в ванну самостоятельно.

Она снова и снова повторяет «её», будто нет имени у той, что создаёт прислуге проблемы.

– Как её зовут?

– Элина Владимировна.

Девушка исчезает, переложив на меня заботу о женщине, которая до сих пор прячется. Приподнимаю край подушки, оказавшись с ней лицом к лицу, уловив неприятный запах. Вероятно, свеча с кориандром служит для того, чтобы забить аромат немытого тела. На удивление, я даже не кривлюсь. С появлением Сони именно мне выпадала честь сменить памперс и купать вертлявую сестру, пока мама пропадала в кондитерской или на съёмках шоу.

– Эля? – зову негромко, привлекая внимание. – Пойдём купаться? Наберём ванну, сделаем пену, которую можно сдувать, – подставляю ладошку, показывая, как правильно свернуть губы, чтобы мыльные хлопья разлетались по ванной. – Будет весело.

– Весело… Весело! Будет весело! – подскакивает, начиная метаться. – Пошли, пошли, пошли…

И уже сама тянет меня за руку. Едва поспеваю, попадая во внушительное помещение, где имеются ванна, джакузи и душ. Включаю воду и перебираю многочисленные бутылочки на полке, чтобы остановиться на нужной и сотворить обещанную радость. Без уговоров Эля скидывает длинное платье и забирается в ванну, усаживаясь спиной ко мне. Не сопротивляется, позволяя намылить голову и скользить мочалкой по коже, поворачивается по требованию, мычит нечто невнятное, находясь в собственных, лишь ей понятных мыслях.

– И тут, – подставляет шею. – Ты несильно… Эта трёт-трёт, – бьёт ладонью по воде, и пена летит в разные стороны, оседая на моих волосах, – больно… А ты не больно… Приятно… Сделай так, – запускает пальцы в волосы, проводя по коже головы.

Массирую, получая довольное мычание. За спиной щёлкает замок, а повернувшись, встречаюсь с разъярённым Игнатовым, застывшим в дверях. Оценивает увиденное, переводя взгляд на Элю, и не способен скрыть удивления. Его губы приоткрыты, словно, войдя, он был готов к атаке, но взгляд, бесновавшийся адским огнём, затухает, погружаясь в спокойствие, и в следующую секунду дверь почти неслышно закрывается, оставляя меня наедине с женщиной. Если исходить из высказываний прислуги, картинка, которая предстала перед ним, возникает очень редко. Именно по этой причине он позволил мне закончить процедуры.

Больше часа Эля плещется в ванной, играя с пеной, напевая песенки и хохоча, но без возражений позволяет себя вытереть и высушить волосы феном. Не знаю, почему я всё это делаю для совершенно незнакомого человека, но отчего-то кажется, что женщина совсем одна в своём сумасшествии, а эмоции, которые в данный момент распирают её изнутри, нечастые гости. Может быть, сегодня я сделала немного лучше мир одного отдельно взятого человека?

– Читать… – плюхается на кровать, протягивая уже знакомую книгу. – Ещё… Читай…

– Тебе нравится эта книга?

– Нравится… Макарушке нравилась. И Лёвушке потом. Я читала всегда перед сном. Он засыпал сразу… Две странички и спит… Сразу спит…

Чем больше она говорит о Макарушке, тем отчётливее мне кажется, что с такой теплотой можно сказать лишь о своём ребёнке. Но Игнатов явно переживает только о Льве, не упоминая других детей. А может, сын только её?

Размеренно скольжу по строчкам, перелистывая страницы и посматривая на Элю. Не проходит и пятнадцати минут, как она, привычно подложив ладошки под щёку, засыпает. Откладываю книгу и сползаю с кровати, стараясь не потревожить хрупкий сон. Поднимаю посуду, составив на поднос вместе с той, что принесла прислуга, и ныряю в коридор.

– У вас получилось? – Девушка в форме налетает ниоткуда, и я едва не роняю поднос.

– Да. Искупала, одела, причесала. Она спит.

– А вы надолго в гостях у хозяина?

– Сегодня уеду. – Обязательно сегодня, потому что обещанные сутки почти истекли. – Больше вы меня не увидите.

– Жаль… На моей памяти никто не проводил с ней столько времени…

– Да. Жаль.

– Вас Павел Валерьянович просил зайти, как только вы закончите. Он в кабинете.

Отдаю поднос, направляясь к двери и приготовившись к негодованию Игнатова, который, уверена, не в восторге от пронырливой гостьи, сунувшей нос куда не следовало. Я позволила себе пройтись по уголкам этого дома, скрывающего тайны и тёмные пятна, не предназначенные для посторонних глаз.

Остановившись возле нужной двери, прислушиваюсь к тишине и спустя бесчисленное количество минут всё же решаюсь постучать, чтобы услышать тихое «Войди». Кабинет погружен в полумрак и наполнен запахом алкоголя, а хозяин дома застыл в кресле с бокалом.

– Предвосхищая твой вопрос, отвечу. Игнатова Элина Владимировна. Моя жена. Мать Льва. – Опрокидывает содержимое и поднимается, чтобы позволить себе новую порцию. – Я столько девочек поменял. И мальчиков. Сменилось столько, что не сосчитать. Никого не подпустила. А тебя приняла.

– Она была знакома с папой? – Он застывает в неоконченном движении, впиваясь в меня взглядом. – Назвала меня Костей.

– Был непродолжительный период, когда мы тесно общались семьями. Я, Костя, Эля и Надя. Первая жена твоего отца.

– Я знаю трагическую историю первой семьи папы. Мама поделилась несколько лет назад.

– Тогда Островский был другим. Более открытым к людям и событиям. Они бывали у нас раз в несколько месяцев.

– Давно она такая? – не знаю, получу ли ответ на свой вопрос, не имея на это права, но не спросить не могу, желая немного проникнуться историей семьи Глока.

– Больше двадцати лет. С того самого момента… – Игнатов замолкает, закрыв лицо ладонями и опустив голову. Передо мной человек, который решает, стоит ли открыться той, кто пронесётся по его жизни сквозняком, спокойно затворив дверь после и никогда не возвратившись в этот дом. – У меня был ещё один сын. Макар. В пятнадцать диагноз – рак. Три буквы – и твой мир летит к чертям. Два года как в тумане: диагноз, клиники, курс лечения, операция, лечение, снова операция… А потом приговор: ему осталось два месяца. И никакой надежды… В такие моменты осознаёшь, что власть и деньги ничтожны перед заразой, уничтожающей твоего ребёнка.

Слушаю, стараясь не дышать, чтобы человек передо мной смог выговориться. Возможно, впервые за много лет поделиться агонией, что разрывает его в ошмётки.

– Она стала такой после смерти сына?

Игнатов оседает в кресло, откинувшись на спинку и погружая нас в тишину. Не смея прервать молчание, жду, достойна ли истории, сделавшей несчастной эту семью. Мужчина резко подаётся вперёд и, несколько раз сглотнув, словно готовясь к отчаянному шагу, произносит:

– Я ему помог.

– Вы…

– Я помог ему, – увереннее и громче. Он решился, и теперь я услышу самые отвратительные моменты этой истории. – Макар бился в агонии, сгорал, тлел изнутри. И просил. Снова, снова и снова… Просил помочь. Умолял облегчить страдания. Бесконечная карусель мольбы и моих аргументов.

«Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку…»

И теперь бессвязный поток Эли не кажется бредом сумасшедшей. Она знала, на какой шаг решился муж.

– Вы не имели права. Вы…

– Ты хоть представляешь, каково это: каждый день смотреть, как угасает твой ребёнок? Смотреть и не иметь возможности помочь. – Глаза Игнатова наливаются злостью. На себя. На несправедливость судьбы. На весь этот чёртов мир, неспособный прочувствовать его боль. – Я сделал всё сам. – Голос тонет в частом дыхании. – Никого не просил. Отец Германа достал нужный препарат. – Поднимается и, подойдя к окну, утыкается лбом в стекло. – Мы выбрали день, когда Эля уедет на консультацию к очередному врачу, который затолкает в неё бессмысленную надежду, а Льва отвезут на тренировку. Макар с матерью прощаться не хотел. Она бы не поняла. Когда она вернулась, всё было сделано… Я так и не понял, как она узнала. Рассказала Косте. Островский, похоронивший месяцем ранее сына, был готов разодрать меня. Единственный раз, когда он сорвался. Тогда я видел перед собой не человека – зверя…

«Лёвушка видел… Он видел, смотрел, мне рассказал. Всё сказал. А я Косте…»

И если слова Эли правдивы, то именно младший сын стал свидетелем того, что совершил отец. Он видел… Сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть в Игнатова откровения жены. Они ему уже не нужны.

– Ваша жена после этого стала такой?

– Сначала проваливалась в забытье ненадолго. Сутки – двое, не больше. Потом на неделю. Лечение не помогало, и спустя полгода она полностью погрузилась в то состояние, которое ты сегодня наблюдала. Сознание надломилось, не справившись сначала с потерей сына, а затем не приняв содеянное мною. «Застыла в моменте» – как сказали врачи. Для неё цикл жизни остановился в день, когда она узнала, что я сделал. Часть дома, что ты сегодня видела, была полностью перестроена для неё: кухня, комнаты сиделок, гардеробная, медицинский кабинет.

– Она прячется, когда вы приходите?

– Да. Под кровать, в шкаф или просто закрывает лицо ладонями, считая, что так её не видно. Стараюсь не травмировать. После моего появления Эля срывается в истерику. Успокаивается долго и не без помощи врачей.

– А Лев?

Теперь ясны причины разлада между отцом и сыном. Игнатов ищет встречи со Львом лишь потому, что иначе не может.

– Ему было тринадцать, когда умер Макар. Открыто не обвинял, но смотрел по-волчьи. А когда Эля полностью ушла в свой мир, мы остались с ним один на один. Отношения не клеились, он всё больше отдалялся, а в семнадцать ушёл из дома. Водитель отвёз на тренировку, но из спортивного комплекса он так и не вышел. И у меня не осталось ничего… – Обречённость и сожаление, которыми Игнатов наполнен вот уже двадцать лет, выплёскиваются на меня. Возможно, я первая, кому он открылся, желая избавиться от части гнетущего груза. – Кинул клич по всем регионам. Иногда приходили весточки – видели похожего юношу то в Москве, то в Якутске. Слишком большой разброс, но мои люди проверяли информацию, заключая – не он. А через три года мне сказали, что появился новый «специалист» – молодой, энергичный, изобретательный. Каким бы огромным ни казался теневой мир, новости распространяются быстро, а в таких людях потребность есть всегда. Первые два заказа исполнил грязно. Пришлось подчищать за ним так, чтобы не почуял мою руку. Спустя год столкнулся с ним в дорогом отеле, но Лев сделал вид, что мы незнакомы… А потом восемь лет тишины. Отслеживал его по почерку, иногда прилетали фото и видео с камер, как вчера. Так я хотя бы мог видеть, как он меняется. Пять лет назад выполнял заказ в нашей области, что-то пошло не так, и Льва зацепило взрывом. Многочисленные осколочные ранения, включая повреждения лица. Его приволокли к Герману, который свою работу сделал на отлично. Вызвал меня. Я два дня просидел рядом: просто смотрел на своего ребёнка и не понимал, как допустил весь этот пиздец. А потом он пришёл в себя… – Игнатов усмехается, видимо, предполагая, что я должна понять – Лев был не в восторге. – Когда Герман позвонил несколько дней назад и рассказал, что Лев попал к нему с ранением, я очень удивился. Последняя выходка напрочь отбила у Доктора желание помогать Игнатовым, но уточнение, что привезла его дочь Островского, всё определило. Ты спасла его во всех смыслах, Аня. А утром Евгений поделился, что его женщина вместе с подругой нашли «Астон Мартин» и раненого, похожего на Льва. Помощь оказал по моему приказу. Удостоверился, что ты не бросишь сына. Я уже привык к подобному формату отношений: я наблюдаю со стороны, он делает вид, что не в курсе.

– Тогда зачем забрали меня?

– Понимаешь, Аннушка, – подходит, присаживаясь передо мной на корточки и поглаживая ладони, – последние двадцать лет Лев держался особняком, никому не позволял приблизиться. Но ты, девочка, сдвинула монолитную плиту жёстких принципов и пробралась в его мир. И судя по тому, что после проведённых рядом с ним трёх дней ты не только жива, но и достаточно тепло отзываешься о сыне, могу судить о его заинтересованности тобой. По крайней мере, надеюсь на неё.

– Заинтересованность… – прокручиваю слова Игнатова, не веря, что подобное пришло ему в голову. – Павел Валерьянович, я вас разочарую, но всё достаточно прозаично: Лев должен моему отцу. Когда-то папа помог ему. В чём конкретно, я не в курсе.

– Помог?.. – Игнатов поднимается, потирая подбородок и перелопачивая в мыслях тонну вариантов. – Так вот кто поручился за него. Островский…

– Поручился?

– А ты думаешь, можно прийти и сказать: «Здравствуйте, я Лев. Возьму заказ. Качество гарантирую»? В этот мир проще всего попасть по поручительству. Желательно кого-то весомого. Как твой отец.

Папа замолвил слово за Льва. В какой момент он принял решение пойти именно по этому пути?

– Если вы надеялись, что он придёт за мной по причине… заинтересованности – просчитались. Скорее всего, ваш сын уже далеко отсюда.

– Жаль. – Тяжёлый вздох ложится на мои плечи, говоря о крушении надежд Игнатова. – Знаешь, когда Льву было лет десять, мы с Островским договорились: если у него родится дочь, обязательно станет моей невесткой.

– Прям как из сказки: «Они были повенчаны ещё в колыбели», – смеюсь, понимая всю абсурдность слов Павла Валерьяновича. – Нет, не нужен ему никто. Мне кажется, он сам себе не нужен.

– Я бы хотел, чтобы и у такого, как он, нашлось место, где ждут. И обязательно был тот, кому он нужен.

– Он нужен вам.

– Я его отец – Лев мне нужен любым. Но я не могу дать ему семью и детей. Особенно детей. Я хочу видеть его продолжение. Лишь тешу себя надеждой: когда он сам станет отцом, отчасти сможет понять.

– Вы могли жениться повторно и обзавестись детьми. Даже не заключать брак, сейчас этого не требуется.

– Наверное, мог. – Мужчина пожимает плечами, оседая в кресло и наполняя бокал. – Но забота об Эле и нескончаемые поиски Льва забрали часть моей жизни. Места для кого-то другого не осталось. Всё занято ими. Несомненно, я бы любил ещё одного своего ребёнка, но уже не так, как Макара и Льва.

– Моей младшей сестре четыре, и папа любит её больше всех нас. – Вспоминается, как Сонька играет с папой в «Поцелуй солнышко», когда она тычет пальчиком в нос или глаза, а он послушно оставляет поцелуй.

– Потому что вас всех Косте родила любимая женщина. Мою ты сегодня кормила и купала.

Тишина липкой патокой окутывает кабинет, в котором два человека, погрузившиеся в раздумья, не знают, что их ждёт дальше. Слишком много информации для одного дня. Кажется, если меня встряхнут ещё раз, я разревусь. Хочется положить голову кому-то на плечо и забыться ненадолго, оторвавшись от чёртова несправедливого мира.

– Вы обещали отпустить меня, – напоминаю Игнатову, что моё пребывание в этом доме истекло, а встреча с сыном случится уже при иных обстоятельствах и без меня.

– Да. Сейчас распоря…

Реагируем на грохот и громкий мат, доносящийся с улицы. Но всё стихает слишком быстро, а по спине прокатывается волна страха и непонимания. Огромная территория защищена со всех сторон, а количество охраны достаточное, чтобы не случалось непредвиденных ситуаций. Игнатов всматривается в окно, а затем, повернувшись, подмигивает мне:

– А ты говорила, не придёт.

И как только он произносит догадку, дверь кабинета с силой распахивается, являя Льва.

– Здравствуй, сын. – Павел Валерьянович откликается мгновенно.

Минута в немом диалоге: напряжённом, непростом и не приводящем ни к чему результативному. Теплота и печаль в глазах одного сталкивается с ненавистью во взгляде другого, вызывая внутри каждого из мужчин бурю эмоций. Но, внимательно посмотрев на Льва, понимаю: то, что я считала как ненависть, на самом деле вина, приправленная стыдом. Возможно, он сторонится отца, потому что винит в разрушении их семье не Павла Валерьяновича, а себя?

– На выход, Дефектная, – наконец, подарив внимание мне, зовёт за собой.

Никакой реакции на слова отца, словно перед ним белая стена. Послушно шагаю к двери и плетусь за Львом, победно вышагивающим по коридору, но неожиданно вспоминаю, что кое-что оставила в кабинете.

– Я сейчас, – одёргиваю его, привлекая внимание. – Телефон забыла.

Бегу, чтобы не заставлять Глока томиться в ожидании, влетаю в кабинет, беру телефон и рвусь обратно, когда Игнатов, схватив меня за руку, дёргает на себя.

– Аннушка, если сможешь, спаси его.

– От чего? – непонимающе смотрю на мужчину, вероятно, посвящённого более детально в дела сына.

– От него самого.