Глава 12

Проснувшись, принимаю душ. Наконец-то горячая вода и полный набор косметических средств. Но почему-то вспоминается простая лейка в лесу и Лев, жадно осматривающий моё тело сквозь поволоку белёсого дыма. Телефон молчит. Ни одного звонка с незнакомого или скрытого номера, хотя я надеялась, что мой номер у Глока есть, и он поинтересуется моим местонахождением. Но, скорее всего, мужчина выдохнул, освободившись от балласта, который хотел скинуть ещё в первый день.

– Добрый день. – Спустившись на первый этаж, замечаю в столовой Игнатова, сидящего ко мне спиной.

– Как спалось?

– Хорошо. Спасибо.

Не решаюсь занять место рядом с ним, хотя стол изобилует блюдами, а мой организм не отказался бы от кофе.

– Садись, – указывает на место по правую руку от себя. – Не знал, что тебе нравится, поэтому приказал приготовить всё. Выбирай, не стесняйся.

С аппетитом осматриваю тарелки, выбрав яичницу, закуски с сёмгой и салат. Словно из ниоткуда вырастает девушка в форме, наливая кофе. Женя не врал, когда сказал, что в доме есть прислуга, готовая удовлетворить потребности хозяина в любое время.

– Лев не объявлялся? – задаю вопрос, ответ на который мне известен.

– Нет. И, наверное, ты права – ждать не стоит. – Смутившись, возвращается к своей яичнице, но спустя пару минут интересуется: – Как он вообще?

– Если вы о ранении, то рана уже затянулась, а общее состоянии удовлетворительное. Если о нём самом… Мы знакомы три дня. Каким он был до, я не знаю. Да и вообще, вряд ли видела его настоящим за столь короткое время. Хотя… Проблески искренности всё же были, когда он дважды произнёс «спасибо».

– Лев? Спасибо? – Мужчина обескуражен настолько, что даже челюсть отвисает. – А ты с моим сыном провела эти три дня? Потому что Лев и благодарность – вещи несовместимые.

– Вы же видели на камерах, – пожимаю плечами, наполняя желудок пищей. – Знаете, он сказал, что один. Родных нет.

– Последние двадцать лет у нас натянутые отношения. Проще сказать – никакие. За два десятка лет я видел его раз десять, и чаще ко мне доходили лишь записи с камер, как вчера.

– Но попыток увидеться вы не оставляете?

– Аня, – Игнатов откладывает приборы, наклоняясь и окутывая густым, но приятным ароматом дорогого парфюма, – Лев – мой единственный ребёнок. Как любой родитель, я люблю его несмотря ни на что. Чем бы он ни занимался, что бы ни совершал и где бы ни был – я думаю о нём. Конечно, мне бы хотелось, чтобы когда-нибудь он нашёл место и человека, которые принесут ему покой и остановят бессмысленную гонку без конечной цели. А пока я радуюсь лишь тому, что он жив и относительно здоров.

– Он семью не планирует?

– Он её не планирует с семнадцати лет. Да и кто по доброй воле свяжет свою жизнь с человеком, занимающимся таким ремеслом? Хотя… – вскидывает взгляд, наклоняет голову и с понятным лишь ему интересом, осматривает меня. – Такая, как ты, могла бы.

– Как я?!

– Ты Островская. Окружение определяет взгляды, принципы и принятие моментов, которые большинству видятся аморальными и даже жестокими. А судя по тому, что ты отвезла Льва не в больницу, а к Доктору, затем избавилась от машины и остывшего груза в багажнике, а сейчас при упоминании проделанных тобой действий спокойно жуёшь яичницу, эти самые моменты тебя не пугают.

– Возможно, вы правы. Но жить на пороховой бочке в ожидании, что небезразличного тебе человека могут притащить с дыркой в теле, не является моей мечтой.

Возвращаюсь мыслями к правильному Барни, понимая, что с ним в моей жизни не будет и щепотки пороха. Не так уже это и плохо. Наверное.

– Ты ему подходишь, – выдаёт Игнатов, а я давлюсь кофе. – Вы из одного мира. Взращённые в одних условиях. Вы ведь нашли общий язык?

– Павел Валерьянович, – хочу остудить мужчину, зашедшего в своих мечтах слишком далеко, – наш «общий язык» основывался на моём желании помочь и его невозможности найти помощь в ком-то ином. Случайность.

– Я прожил долгую жизнь и давно сделал выводы: случайность – хреновый синоним для судьбы. Мы случайно встречаем нужных людей, случайно спасаем кого-то, случайно влюбляемся. Дело секунд, мгновений, вспышек, внезапных эмоций. Но смысл есть в каждом шаге, решении, задержке у дверей, опоздании, выбранном месте в автобусе и столике в кафе. Всегда помни об удивительном значении мелочей, Аннушка, и понятие случайностей приобретёт совсем другой смысл.

– Говорите, как отец, – закатываю глаза, вспоминая папу, излюбленное занятие которого говорить подобными загадками, вкладывая смысл в то, что, по моему мнению, является пустым.

– Одна школа, – на лице Игнатова проявляется довольная улыбка, – и опыт получен в одно и то же время. Сейчас проще всё – сказал и забыл. А тогда за каждое слово отвечать нужно было, и думать, прежде чем сделать. Каждая случайность могла стоить жизни.

– А сейчас?

– Почти так же. Только не так грязно. Да и знаешь…

– Шеф, вызывали?

Синхронно повернув головы, утыкаемся взглядами в двух парней. Распухший нос одного покрывает белая повязка, а левую руку второго поддерживает бандаж. С усилием вспоминаю лица, которые кажутся знакомыми.

– Аннушка, не желаешь пойти ко мне в охрану? Оказывается, хрупкая девушка весом в пятьдесят килограмм куда эффективнее двух неповоротливых молодчиков, – громко смеётся, отчего мужчины опускают глаза в пол, а мне становится стыдно и хочется извиниться за несдержанность.

– Сами сказали – доставить без повреждений. Мы и хотели аккуратно, без нажима и принуждения. А она сопротивление оказала, – произносит первый, щупая нос и кривясь от боли. – Кто ж знал, что малявка такой изворотливой окажется, – бубнит, не смея посмотреть на хозяина.

– Ну заплачь ещё. – Стальные нотки, проскальзывающие в голосе Игнатова, остужают охранников. – Легко отделались. Лев бы на этом не остановился.

– Бабу он себе нашёл подходящую, – косятся друг на друга, улыбаясь, но веселье заканчивается в тот момент, когда Игнатов поднимается и, оказавшись рядом, сжимает пальцами нос самого смелого.

– Я предоставлю тебе возможность обсудить его выбор, как только он придёт за своей бабой. – Хозяин дома усиливает давление, и из травмированного носа парня хлещет кровь, орошая каплями белую рубашку. – И сломанный нос станет самым невинным повреждением. Если ты, конечно, останешься жив.

– Павел Валерьянович… – гундосит, желая освободиться, но Игнатов даже не думает останавливаться. – Простите… не хотел обидеть девушку… и вашего сына…

Возможно, отец Льва прав. Потому что вид крови и скулящего охранника, назвавшего меня «бабой», никак не влияет на мой аппетит. Спокойно поглощаю салатик, считывая дикий страх в глазах второго парня. Приятно, что хозяин дома и его подчинённые уверены в небезразличии Льва ко мне; неприятно лишь, что их домыслы не являются правдой. Мы провели вместе три дня. Слишком мало, чтобы возникло нечто большее, чем скрытая благодарность Глока, и слишком много, чтобы осознать – нам не по пути.

Игнатов наконец-то отпускает парня, который валится на колени, закрывая нос рукавом и поглядывая на напарника.

– Аннушка, мне нужно ненадолго уехать. Будь как дома. Пространство в твоём распоряжении.

– Когда я могу уехать?

Тёплый взгляд сменяется вечной мерзлотой. Ему не нравится, когда напоминают об обещаниях.

– Вечером. Я просил сутки.

– Хорошо. Только всё ещё не понимаю, зачем вам это. Лев не придёт. Ни сюда, ни в любое другое место. Я лишь кочка, через которую он легко переступил, чтобы продолжить движение в заданном направлении.

– Я вернусь через несколько часов.

Покидает столовую, кажется, так и не приняв мои доводы. Упёртый. Не спеша дожёвываю содержимое тарелки, пялясь на протяжении получаса в одну точку и наслаждаясь спокойствием. Отчего-то в этот момент представляю рядом Льва – сосредоточенного, серьёзного, отстранённого. Показная холодность, которую он преподносит всему миру, скрывает то живое, что ворочается внутри и иногда прорывается наружу. Какой он настоящий?

Насколько я поняла, давно разорвал связь с отцом, покинув дом и тёплое крылышко, которое, уверена, прикрывало бы его до сих пор. Выбрал другую дорогу – опасную, кривую. Что заставило его пройти долгий путь в одиночку? Игнатов ни разу не обмолвился о матери Льва. И была ли она? А может, она бросила сына, и, узнав правду, он обозлился на весь мир? Бесконечная вереница вопросов, ответов на которые я никогда не получу. Да и зачем они мне?

Как только поднимаюсь, из ниоткуда вырастают две девушки, застывшие у стола. Словно ждут чего-то, исподлобья посматривая на меня.

– Вы закончили завтрак, Анна Константиновна?

– Да. Спасибо.

Тут же принимаются освобождать стол, а я лишь спустя пару минут понимаю, что ко мне обратились по имени-отчеству. Игнатов предусмотрительно оповестил прислугу о гостье, не забыв указать обращение.

До вечера много времени, поэтому выскакиваю из дома, с удивлением отмечая, что нахожусь, скорее, на территории огромного поместья с обширным пространством. Прохожу вдоль аллеи сакуры, собирая сладковатый сливовый аромат, огибаю дом, наткнувшись на фигурные кустарники, разбавленные греческими статуями, и небольшой зелёный лабиринт, заботливо оформленный садовником. Под ногами шелестит мелкий гравий, а солнечные лучи ласково ложатся на плечи. Задний дворик встречает фонтаном, и я не задумываясь присаживаюсь на край мраморной чаши, окуная ладонь в прозрачную воду.

Бросаю взгляд на внушительный дом, не понимая, зачем одному человеку столько пространства. Но вспоминаются слова Жени о женщине, которая периодически радует Игнатова. Возможно, всё это для неё? Наш дом меньше. Так захотела мама, уверяя папу, что большое не означает хорошее. Сколько себя помню, у нас всегда пахло выпечкой, и благодаря маме ароматы за последние двадцать лет не изменились.

Несмотря на высокое ограждение и изолированность территории, по периметру передвигаются охранники, делая круг и сменяясь на середине, а затем, поприветствовав друг друга кивком, проходят мимо на новый виток. Кого охранять, если хозяина нет дома? Не моя забота. Ещё несколько часов, и Игнатов останется для меня лишь воспоминанием. Как и Лев.

Направляюсь дальше, остановившись у кромки гравия и рассмотрев поле для гольфа, занимающее внушительную часть территории дома. Несколько построек, стоящие особняком в стороне, кажутся нежилыми. Почти завершаю круг, на миг задержавшись у боковой приоткрытой двери со стеклянными вставками, не привлекающей внимание.

Но неожиданно из-за преграды раздаётся грохот, а затем звон бьющегося стекла и громкий женский голос, кричащий нечто невнятное. Осторожно подхожу, разглядев в щёлку коридор с несколькими дверьми, перед одной из которых останавливается девушка в форме. На подоле непонятные пятна, которые она старательно убирает полотенцем.

– Она сегодня бешеная, – говорит кому-то, застыв в проёме. – Давно такого не было. Словно с цепи сорвалась.

– Обед отменяется? Павел Валерьянович будет недоволен, – откликается второй женский голос. Его носитель скрыт от меня в боковой комнате.

– Смотрит на меня диким взглядом, вот-вот в глотку вцепится. Я её боюсь, – переходит на шёпот. – Игнатов, конечно, платит бешеные деньги за смены, но даже они не перекрывают моего страха.

– Ой, подумаешь, поднос на тебя перевернула. Первый раз, что ли? Почитай книгу. Это её успокаивает.

– Да не хочет она меня слушать, Кать! Не хочет! Фукает и кривится, кричит: «Заткнись». Всю ночь не спала – шептала что-то, бродила, скреблась, – воспроизводит звук, прочертив ногтем по двери. – Аж мурашки по спине. Не хочу я больше ночью дежурить. Ну их, эти деньги.

– Тогда я твои ночные заберу. Будешь только в день. А мне деньги нужны. Мы с мужем ипотеку взяли три месяца назад.

– С удовольствием. Забирай. Вот чёрт, форма вся в мясном соусе. Запасная есть?

– Пойдём, посмотрим.

Вторая девушка показывается из укрытия, подхватывает первую, и две фигуры исчезают за дверью в конце коридора. Пространство погружается в тишину, и я протискиваюсь внутрь, желая унять любопытство. Мысленно ругаю себя, потому что я на подступе к очередной проблеме, которыми последние несколько дней усиленно заполняю свою жизнь. Но внутри свербит желание проникнуться тайнами этого дома и семьи Игнатовых, которые не так просты, как кажутся на первый взгляд. Отец Льва – радушный, открытый и с теплотой относящийся ко мне, уверена, напичкан тёмными моментами.

И я вот-вот рискую узнать один из них, когда крадусь к двустворчатой массивной двери, застываю на пару секунду в нерешительности, а затем уверенно вхожу, совершенно не готовая к тому, что мне предстоит увидеть.