Глава 19

Сознание возвращается медленно, словно меня вытягивают из непроглядной пучины. Странное чувство беспомощности заполняет изнутри. Пространство не сразу наполняется звуками: шуршание, женские голоса, стук, чей-то стон, всхлипы. Самое неприятное, что я не могу пошевелиться, меня раскачивает, будто я дрейфую на поверхности воды. Глаза отказываются открываться, словно их залепили чем-то вязким. Чувствительность возвращается вслед за слухом, отдавая резкой болью в шее и плече. Попытка пошевелиться остаётся безрезультатной, потому что обмякшее тело отказывается реагировать.

– Она проснулась… – Женский голос шипит рядом. – Он приказал дать ей воды.

Хочу спросить «кто?», но язык не подчиняется. Издав мычание, с трудом переворачиваюсь на спину и, наконец, открываю глаза, уткнувшись взглядом в белый потолок. С трудом привыкаю к яркому свету одинокой лампочки, раскачивающейся на длинном проводе под потолком. Поворачиваю голову, вылавливая взглядом два тела на полу.

Девушки: лет по шестнадцать, блондинки, худые, даже костлявые. Осматриваю маленькую комнату без окон, где на пол скинуты матрасы, на одном из которых я и лежу.

– Пей. – Одна из них подползает, подставляя к моему рту бутылку и заставляя сделать несколько глотков, болезненно откликающихся в горле. – Молодец, – хвалит, будто я совершила нечто героическое. – Я Люба, а это, – кивает за спину, – Таня. Полежи полчаса, тело придёт в норму. Только шея будет болеть после укола.

– Укола?..

– Да, они всех так вырубают.

– Они – это кто?

– А кто тебя забрал?

– Меня?..

Ответить на вопрос не могу, потому что последним воспоминанием числится авария. Чёрт, Женя! Резко дёргаюсь, но валюсь обратно, испытав неприятные ощущения во всём теле. Он точно остался жив. Или мне показалось? А потом… Что было потом? Меня вытащили из машины и куда-то понесли. Отчего-то я сразу решила, что врач…

– Не помню. Попали с другом в аварию. Очнулась только что. – Опираюсь на руку и с помощью девушки занимаю сидячее положение. – Где мы? – растираю лицо ладонями, чтобы хоть как-то начать понимать происходящее.

– Мы не знаем. – Девчонка пожимает костлявыми плечиками, усаживаясь напротив. – Неделю назад я пришла на кастинг в модельное агентство. Кроме меня там было ещё с десяток девушек. Вроде бы всё привычно, без подвохов. Когда отсмотрели всех, пошла переодеваться. Очнулась уже здесь.

– А она? – киваю в сторону Тани, забившейся в угол.

– Семья у неё неблагополучная. Куча детей, она самая старшая. Работала официанткой, подошёл мужик, предложил должность гувернантки в богатом доме. Согласилась. Как ты понимаешь, никакая работа не планировалась.

– Лет вам сколько?

– Мне шестнадцать. Она на год старше.

Я по сравнению с ними старушка. И если весь контингент здесь подобен этим девочкам, я не вписываюсь. Хочу спросить, для чего они здесь, но осекаюсь. Вряд ли услышу нечто позитивное, а для чего используют женское тело, понятно без слов. Но нужно выяснить хоть что-то, чтобы понять, как действовать.

– Чем вы здесь занимаетесь? – абстрактно, без конкретики, но я могу получить ответ.

– Просто сидим. Два раза в день приносят еду, – тычет пальцем в одноразовые тарелки, сваленные в углу. – Сегодня нас продадут.

– Ещё раз… – мотаю головой, не до конца приняв сказанное.

– Сегодня пятница, а значит, состоится аукцион, на котором нас продадут.

«И если раньше девок просто везли в столицу, предлагая за фиксированную цену, то сейчас устраивают закрытые аукционы. Всё по классике: чья ставка больше, тот забирает лот».

Слова Льва врываются в сознание, реагируя на знакомое «аукцион». А за ними сразу же: «Но не все приобретают товар для сексуальных утех. Богатых психов и садистов никто не отменял». Хочется верить, что он ошибался, но чем дольше смотрю на место, в котором оказалась, тем больше с ним соглашаюсь.

– Вам говорили, что будет после продажи? – Вряд ли «товар» оповестили о его дальнейшей судьбе, но вдруг…

– Те, кого продали, отправляются к покупателю. Что происходит дальше, не знаю. Никто не возвращался.

– Никто? А много здесь таких, как вы, побывало?

– В прошлую пятницу продали двенадцать. Он сказал, что день был прибыльный, все девочки ушли по хорошей цене. А ещё сказал, что за нас с Таней много не дадут – страшненькие.

Ещё раз осматриваю угловатых, худых девчонок, в чём-то соглашаясь с неизвестным, который, вероятнее всего, отвечает за продажу.

– А он – это кто?

– Мужчина. Нерусский. Очень разговорчивый. Еду разносит по комнатам, иногда что-то рассказывает.

– А во сколько аукцион?

– Всегда в девять. Сейчас обед. Тебя ещё позавчера привезли. Сетовали, что много вкололи, поэтому ты слишком долго не приходила в себя. Даже боялись, что умрёшь.

Паника, охватывающая тело, вводит в ступор. Страшно, что меня могут подсадить на наркотики или им подобное вещество, где передозировка – гарантированная смерть. Если ты жив, можно попытаться вырваться и сбежать. Отец всегда говорит: сражайся до последнего, пока дышишь и можешь дать отпор. Сдаться – значит сдохнуть.

– Ещё что-нибудь обо мне говорили?

– Рассматривали твоё лицо. Сверяли с фотографией и спорили. Потом сказали, что за тебя дадут кучу денег. Больше, чем за нас всех вместе взятых. Если не сдохнешь…

Что ж, спасибо моему молодому и сильному организму, который выкарабкался. Хотя, возможно, благодарить рано. Может случиться так, что я пожалею о чудесном спасении. И, слушая рассказ Любы, все больше убеждаюсь, что те, кто отсюда выходит, долго не живут.

– Понятного мало. Как и хорошего. – Мысли вслух, но девушка подползает и садится рядом, сканируя испытывающим взглядом.

– Нас убьют? – произносит почти шёпотом и закрывает лицо ладонями, часто всхлипывая.

– Почему сразу убьют? – Попытка вырулить разговор в другое русло. Не хочу думать, что слова Льва окажутся правдой для меня и моих сокамерниц. – Не думай о плохом, – глажу её по спутанным волосам, небрежно перевязанных тонкой резинкой. – Пока ещё ничего не случилось.

Сидим так бесчисленное количество минут. Словно Люба именно во мне увидела спасательный круг. Но я в таком же положении, как и они – в неведении и неопределённости будущего. Даже не знаю, что за этой дверью, не говоря уже о ситуации и месте, в котором оказалась.

– Как тебя зовут? – вопрос, разрезающий тишину.

– Аня.

– Хорошо, что ты появилась, Аня. – Девушка кладёт голову на моё плечо. – Есть с кем поговорить.

– А Таня?

– Она не разговаривает. Ей язык вырезали.

– Чего?.. – сглатываю, поглядывая на скрюченное в углу тельце, больше напоминающее оболочку, лишённую жизни.

– Она плакала, кричала, звала на помощь… Почти не спала. Металась по комнате, тарабанила в дверь, требовала выпустить… Наказание в назидание остальным. Теперь молчит, даже звуков не издаёт.

Боже… Держать себя в руках всё сложнее, и если Люба говорит правду, то опасения за собственную жизнь становятся оправданными. Главное, не паниковать, грамотно оценив обстановку и просчитав вероятность побега.

Осматриваюсь, не замечая туалета. Но биологическая нужда – вещь естественная, и заткнуть её невозможно.

– А в туалет как вы ходите?

– Три раза в день выводят. Скоро он придёт и сопроводит нас по очереди. Будет шанс выйти ненадолго и…

И не успевает девушка закончить мысль, как дверь отворяется, являя широкоплечего высокого мужчину. Некрасивый, с топорными чертами и горбатым носом. Лицо покрыто густой растительностью: неопрятной и торчащей во все стороны.

– Очухалась? – улыбается, но это, скорее, оскал, не предвещающий ничего хорошего. – Пошли, прогуляемся.

Подхватывает меня, резко ставит на ноги, но конечности не слушаются, поэтому падаю, рассматривая начищенную мужскую обувь. Только сейчас понимаю, что я босая. Бросаю взгляд на девчонок, отмечая, что на них тоже отсутствует обувь. И если это сделано, чтобы пресечь побег, то спешу всех разочаровать: захочешь жить – и раскалённые угли не станут помехой.

Мужик вновь ставит меня на ноги, но теперь даёт возможность устоять, сжав ручищами мои плечи. Неприятный сальный взгляд гуляет по моему телу, заставляя поёжиться и закрыться ладонями. На фоне Любы и Тани я значительно выигрываю формами, которые ещё вчера считала скромными и не запоминающимися. Как только убеждается в моей способности удержаться вертикально самостоятельно, подталкивает к двери. Передвигаю ногами, покачиваясь и держась руками за стену.

Передо мной длинный коридор со множеством дверей разного цвета. Никаких табличек или опознавательных знаков, по которым можно определить, что скрывается за каждой. Но я и так знаю – товар. Единственный вопрос: во всех ли комнатах имеются жильцы? Насколько я понимаю, содержимое постоянно пополняется.

– Быстрее. Тебя ждут. – Толчок, и я едва не лечу на пол, с трудом устояв.

В конце коридора нас встречает охранник, по виду похожий на того экземпляра, что сейчас тащится позади. Они обмениваются парой фраз на незнакомом языке, гогочут и шипят, посматривая на меня. Движемся дальше, попадая в просторное помещение с мягкой мебелью и несколькими зеркалами в пол. Не знаю, для чего оно предназначено, но здесь чисто и приятно пахнет. Иду прямо, но мужик толкает меня в сторону, направляясь к боковому проёму. Коридор, ещё один, поворот, и мы оказываемся перед двустворчатой дверью. Отворяет преграду, затаскивая внутрь, и, удерживая за плечи, замирает посредине.

Обстановка даёт понять, что это рабочий кабинет, наполненный всем необходимым. Но внимание привлекает камин, в котором скачет настоящее пламя, мягко облизывая оранжевыми языками приступок. От него исходит жар, а я не понимаю, зачем его разожгли в августе, когда температура далека от минусовых. Всполохи завораживают, и я не сразу замечаю, что в кабинете появился кто-то третий, и лишь ощутимый удар в бок отвлекает от ярких красок.

Передо мной Пахомова. Именно она. Её лицо настолько хорошо врезалось в память, что его не вытравить даже амнезией. Возвращаюсь к недавним событиям, сгорая от обиды и понимания, что именно эта женщина настолько привлекла Глока, что он позволил завладеть своими губами.

– Я-то думала, что дочь Островского – красавица, а на самом деле ничего особенного, – кривит губы в надменной усмешке. – Разверни, – отдаёт приказ мужику, и он тут заставляет меня сделать оборот на месте, – задница худая, спереди плоская, рот бесформенный, нос кривой. Хоть бы бесплатно забрали, – недовольно хмыкает, поддерживаемая смешком моего надзирателя. – Надеюсь на сотню, чтобы окупить расходы на перевозку и содержание. – Презрительно кривится, отчего меня передёргивает.

Возникает омерзительное чувство, словно я кусок дерьма. Хотя для тех, к кому я попала, все подобны дурнопахнущей субстанции.

– Почему я здесь? – решаюсь на вопрос, понимая, что терять нечего и лучше быть готовой к дальнейшему развитию событий.

– Почему? – вскидывает взгляд женщина, удивлённая моим вопросом. Или же не понимает, как я вообще на него решилась. – Потому что ты, зая моя, дочь ублюдка, когда-то уничтожившего мою семью. Моего отца святым не назовёшь, но десять лет, когда нам нечего было жрать, я запомню навсегда. Сейчас и не скажешь, что я по мусорным бочкам лазила, чтобы найти кусок чёрствого хлеба, правда? – обводит рукой кабинет, привлекая моё внимание к длинным, острым ногтям чёрного цвета.

– Дети не должны отвечать за деяния родителей.

– Там, откуда ты приехала, возможно. А здесь придётся выгребать за прошлое папаши по полной. Ты хоть знаешь, сколько раз я представляла нашу с ним встречу? – подаётся вперёд, распластавшись по столу. – Но Константин Сергеевич не осмеливается наведаться туда, где тут же лишится жизни. Он предпочитает отсиживаться в большом доме с кучей детишек.

– Вы меня убьёте? – Чем раньше задам этот вопрос, тем быстрее пойму, к чему готовиться.

– Оказывается, я не первая в длинной очереди тех, кто мечтает отомстить твоему папаше. Я тебя продам. И тот, кто приобретёт тебя, наиграется вдоволь. Тебя будут трахать, пока твоё тело не превратится в кусок гниющего мяса, и всё это время ты будешь проклинать своего папочку.

Дёргаюсь от каждого слова, в красках представляя всё, что озвучила Пахомова. И удовлетворённая гримаса, с которой женщина выплюнула каждый звук, не оставляет надежды на спасение. Мысленно зову Льва, который способен вырвать меня из захлопнувшегося с грохотом капкана, но уже через несколько секунд и эта мысль кажется устрашающей.

– Кстати, ты появилась очень вовремя, позволив нашему общему знакомому расплатиться за своё благополучие.

– Что?..

– Глок выкупил свою жизнь, отдав мне тебя.

Разрывающие душу на тысячи осколков слова, будто острое лезвие, проникают под рёбра, вырывая с мясом то сокровенное, что успело зародиться в сердце. Едва не падаю, сносимая лучезарной улыбкой той, что разметала мой мир в щепки.

– Не может быть… – шепчу, вспоминая, как Лев переживал и уговаривал покинуть страну, оказавшись под защитой отца.

– Мы должны были перехватить тебя в Москве, но ты упростила задачу, появившись у ресторана. Скажу больше, Глок организовал аварию и добил парня.

– Женя… – сглатываю, боясь представить, как истязает себя Дина, потерявшая родного человека.

– Он всего лишь препятствие на пути к желаемой цели. Не больше, – умилённо вздыхает. – Отведи в комнату и подготовь, – отдаёт приказ тому, кто всё это время не издал и звука, находясь за моей спиной. – Не забудь сделать покорной и подготовь апартаменты. Проследи, чтобы установили дополнительные камеры.

– Камеры? – спрашиваю, когда мужчина уже тащит к выходу.

– Конечно! Должен же Островский насладиться горячим видео с участием дочери и прочувствовать, что ощущает человек, жизнь которого размазали. Он будет закрывать глаза и видеть, как его дочурку трахает толпа мужиков.

Смех, который разносится по кабинету, пробирается под кожу, парализуя. И пусть всё, что она произнесла, правда, я не желаю, чтобы отец и тем более мама увидели описанный фильм. Лучше будет, если для них я останусь пропавшей без вести.

Меня вталкивают в знакомое помещение, и, рухнув на матрас, подгибаю колени и прячу голову. Не издаю ни звука, молча сглатывая слёзы. И не знаю, что шокировало меня больше: слова Пахомовой или предательство Льва. И то и другое в равной степени паршиво, но с единственной разницей: безразличие мужчины я со временем переживу, а аукцион, который состоится уже вечером, скорее всего, нет.