Глава 9

Проснувшись и оценив мерное посапывание рядом, сползаю с дивана, успев отметить, что Глок спит на спине, кажется, на протяжении ночи ни разу не пошевелившись. Вынимаю из шкафа два полотенца, которые заметила ещё вчера, и выхожу из дома, чтобы сразу же вдохнуть глубокий лесной воздух, наполненный свежестью и жизнью.

Не знаю, сколько времени, но ещё вчера, качаясь на краю сознания, приняла решение отправиться в скромный душ, чтобы помыть голову. Тело нуждается в воде и свежести. Ещё раз мысленно благодарю подругу, засунувшую в сумку шампунь. Оценив «ванную комнату», прихожу к выводу, что стеснение – это не про Глока. На миг представив, как обнажённый мужчина стоит под лейкой, часто сглатываю и гоню порочные картинки прочь. Вчера я успела рассмотреть его тело: подтянутое, жилистое, лишённое татуировок и всякого рода запоминающихся отметин. Лишь едва заметные паутинки в области ключицы и груди дают понимание о давних ранениях.

И прикосновения его не противны, и, кажется, я даже испытала приятные ощущения, когда пальцы мужчины касались моей груди и порхали по коже, но страх довериться первому встречному перевесил яркие, отдающие сладостью покалывания, которые разливались по телу.

Вода оказывается довольно прохладной. Но меня это не останавливает, потому что я желаю стать чистой до пробуждения Глока. И пока с волос стекает пыльная пена, струясь по спине и ногам, одолевает странное ощущение. Словно кто-то исследует меня, прощупывая каждый сантиметр.

Бросив взгляд через плечо, застываю. В нескольких метрах от меня стоит Глок, выпуская клубы сигаретного дыма. Сосредоточенный взгляд бродит по мне, вызывая опасения, что вчерашний порыв повторится, но теперь так просто отбиться не получится. Но мужчина неподвижен, и я, закончив процедуру и обернувшись полотенцем, наконец, поворачиваюсь всем телом и медленно направляюсь к нему. По мере моего приближения он всё больше напрягается. Кадык дёргается в такт моим шагам, а в глазах отчётливо виден уже знакомый мне голод, который вот-вот завладеет им и сорвёт с катушек. Но он дал слово, которое, по-видимому, нарушать не привык, поэтому, приблизившись почти вплотную и увернувшись от белёсого дыма, утыкаюсь ему в губы и шепчу:

– Слюни подбери.

Развернувшись, следую к домику, провожаемая хрипловатым глубоким смехом, свидетельствующим о хорошем настроении Глока.

– Сучка! – прилетает в спину мягкое и почти ласковое, словно он ждал чего-то подобного с моей стороны.

Глупая улыбка, завладевшая моими губами, не спадает, когда включаю генератор, ставлю телефон на зарядку, повторно радуясь предусмотрительности Дины, и даже тогда, когда пытаюсь разогреть готовые блины на сковороде. Выходит паршиво, да и чрезмерно прижариваю их с одной стороны, но лучше, чем ничего. И пока колдую над сковородой, мельком отмечаю, как мимо меня проходит Глок, сверкая голой задницей. Это нормально вообще? Застыв на пару секунд и шумно сглотнув, не хочу идти в комнату и проверять, не показалось ли мне.

– Дефектная, нужна помощь, – доносится из маленькой комнатки.

Метнувшись на зов, чтобы выразить всё негодование в отношении прозвища, прилипшего ко мне, торможу в дверях, наблюдая голую пятую точку мужчины. В голове крутится только одна мысль: «Не поворачивайся!» К подобному представлению я не готова.

– Помоги трусы надеть.

– Ещё раз меня так назовёшь и помогать себе будешь сам, понял? В отличие от тебя, я своё имя ещё помню – Аня.

– Просить не привык.

– Так начинай. Понимаю, это сложно на склоне лет, но ты справишься, – ядовитый выпад, за который я могу поплатиться, но рядом с этим человеком все мои демоны, практически всегда обитающие в тёмном углу и не показывающиеся миру, поднимают головы и рвутся вперёд.

– Мне всего тридцать семь.

– Всего? Да нет, мой друг – уже. Тик-так, тик-так… Если прислушаться, можно услышать, как утекает время.

– На что намекаешь?

– В твоём случае элементарно на отсутствие людей, способных помочь в сложной ситуации. Женщину бы себе, что ли, завёл, которая бы за тебя переживала, ждала, капельницы ставила и трусы надевала…

Присаживаюсь позади него, подставив спереди бельё и приглашая всунуть сначала одну ногу, а затем другую. Тяну вверх и, наконец, закрываю его задницу, которая некоторое время маячила перед моим лицом. Картинка достаточно приятная, потому что упругий зад Глока сексуален.

– По-твоему, это так просто? – повернувшись, проверяет повязку, не намокшую под пластырем. – «Привет, я наёмный убийца. Будешь за меня переживать?» Так это должно звучать? – награждает меня едкой улыбкой, всем видом показывая, что подобное ему не присуще в принципе.

– Ну, я бы подумала, – пожимаю плечами, вовремя вспоминая про блинчики, которые спасаю в последний момент. – Знаешь ли, не самый паршивый вариант.

– Ты меня удивляешь, Дефектная, – хватает блин и почти кусает, когда я бью его по рукам, отбирая свёрток из теста с творожной начинкой. – Прости, – поднимает руки в качестве извинений, но они тут же опадают, и он хватается за рану.

– Повязку сменить нужно. И постарайся не так активно размахивать конечностями, иначе снова швы разойдутся. В следующий раз я стяну кожу так сильно, что дышать не сможешь, – пригрозив немаленькому мужчине, указываю на диван. – И думать о том, чтобы кого-то трахнуть, – намекаю на вчерашнее непонимание и мой почти побег.

Глок укладывается уже на привычное место, ожидая, пока я сниму повязку, с удивлением отмечая, что рана начала стягиваться. И если он сохранит спокойный режим хотя бы ещё на сутки, через пару дней сможет двигаться без ограничений. Прошло чуть больше суток с момента нашей встречи, а мне кажется, будто я всегда начинала утро с обработки ран.

– А теперь завтрак.

Протягиваю ему тарелку, на которой четыре не очень привлекательных подгоревших блинчика. Придирчиво крутит еду, но сдаётся и откусывает, начиная активно жевать.

– Я предупреждала, что в готовке не сильна. Увы, данные способности не переняла от мамы.

– А мама у нас кто? – задаёт вопрос с набитым ртом, обмакивая блин в сметану.

– Кондитер со множеством наград и регалий. Управляет сетью кондитерских, проводит мастер-классы, участвует в телешоу. А её рецепт сладкой лазаньи уже не один раз намеревались купить за бешеные деньги. Но папа считает, что это его блюдо и вот уже двадцать лет начинает день с данного десерта. Старшая сестра особыми кулинарными навыками не отличается, я тоже, может, младшая со временем проявит себя, – пожимаю плечами, понимая, что Сонька пока тёмная лошадка, но папа уже сейчас говорит, что она переплюнет нас всех.

– И сколько вас в семье?

– Четверо. Ещё есть брат.

– Плодовитый у тебя папаша.

– Это заслуга мамы. Она всегда хотела большую семью, и чтобы у каждого из нас было родное плечо, на которое можно опереться. А у тебя есть братья или сёстры?

– Нет. – Улыбка, секунду назад растягивающая губы мужчины, исчезает, чтобы явить тоскливый взгляд, наполненный сожалением. – Никого нет. Я один.

– Грустно быть одному: никто о тебе не думает, не переживает, не ждёт…

– Я привык. Особых сожалений не испытываю, – распарывает взглядом, показывая, что тема закрыта и подробностей его биографии я не заслужила, как и информации об имени. – Спасибо за завтрак. Есть можно.

Поднимается, чтобы выудить из шкафа небольшой портфель и выйти из комнаты. Не знаю, куда он отправился, но слышу, как открывается входная дверь. Возможно, решил проверить сумку с оружием или же само транспортное средство. Движения Глока скованные, но передвигаться он может, что свидетельствует о нормализации состояния. Собираю несколько тарелок и кружки, чтобы отправиться к речке, когда слышу голос мужчины, и сразу понимаю, что он разговаривает по телефону. Значит, связь всё-таки есть?

– …договорились, завтра в «Вайне». В девять. Четвёртый ВИП. Отдаю то, что забрал у девки, и охоту можно считать оконченной.

Заканчивает разговор, отключается, а затем набирает номер, но, судя по тому, что через минуту засовывает телефон в карман, абонент общаться не пожелал. Поднимается по ступеням, встретившись со мной нечитаемым взглядом, и исчезает в доме, никак не прокомментировав посуду в моих руках. Видимо, завтра мы уедем, потому что ВИП может быть только в каком-то заведении, а вокруг нас лишь лес на несколько километров.

Направляюсь к речке, оценив прекрасный вид водной глади. Неширокая и неглубокая, выглядит вполне мирно, поэтому я, скинув обувь, захожу по щиколотку, чтобы вздрогнуть от ощутимой прохлады. Сделав то, за чем пришла, усаживаюсь на берегу, подставляя лицо солнцу и, закрыв глаза, впитываю звуки природы. Так хорошо мне не было даже в Бад-Ишле, куда наша семья ездит раз в год, чтобы побывать в бальнеологическом центре по желанию мамы.

Не знаю, сколько сижу у воды, изучая дно сквозь прозрачную воду, но в какой-то момент поднимаюсь и иду в домик. Глок не выходил, вероятно, решил отдохнуть. Вспоминаю, что нужно поставить ещё одну капельницу, рекомендованную Германом.

Вхожу и вижу мужчину, который устроился на диване, разглядывая экран ноутбука. Не знаю, где он был, но предусмотрительный Глок готов ко всему даже в глухой чаще леса. Неслышно обхожу его, встав позади и рассматривая таблицы со множеством цифр.

– Ты в цифрах-то хоть что-то понимаешь? – подтруниваю, видя растерянного Глока, бесцельно всматривающегося в строчки.

– Это то, что я забрал у женщины, которую заказали.

– Так всё было ради этого? – тычу в экран.

– Именно. Хотя убивать её не было смысла. Я заполучил это без проблем.

– Как?

– Случайное столкновение и ловкость рук.

– То есть ты ещё и воришка? – хихикнув, сжимаюсь под яростным взглядом темнеющих глаз.

– Это очень нужно заказчику. Понять бы, что это вообще такое…

Устраиваюсь позади него, облокотившись на спинку дивана и, пробежавшись глазами, мгновенно делаю выводы, насмотревшись на подобного рода файлы у папы.

– Это, мой другой, теневой бизнес и прибыль, которую выводят в офшоры. Головная фирма, – провожу пальчиком по одной из строчек, – видишь обороты? А это дочки, – указываю на множество строк ниже, – много мелких фирм-однодневок. Их создают, выводят деньги и сразу закрывают или же банкротят. По документам проходят как партнёры или заказчики, а дальше отработанная схема, которая, судя по оборотам, пока не имела сбоев.

Глок затихает, обдумывая мои слова, но затем открывает второй файл.

– А это что?

– Не могу утверждать, но смахивает на контрабанду. Если исходить из пометок, что-то негабаритное. Возможно, драгоценные камни, а может…

Слова гаснут, когда мужчина, подскочив, надвигается на меня, прижимает к стене и обхватывает мою шею, ощутимо сдавив.

– Кто. Ты. Такая?

Молчу, проваливаясь в зияющую бездну, которая вот-вот засосёт меня в смертоносный вихрь, уничтожающий всё на своём пути.

– Ты уже спрашивал.

– Не так много девок разбирается в оружии, имеет неоднозначные знакомства и понимает, как отделить чёрный нал от контрабанды. Я работаю семнадцать лет и знаю все кланы, имеющие вес. И если их детки и продолжают дело родителей, то подобной тебе среди них нет. К тому же у тебя проскакивает акцент: почти неслышимый, но появляющийся, когда ты начинаешь увлечённо о чём-то рассказывать. Как сейчас. Могу предположить, что выросла в Европе, но в русской семье. Есть те, кто, свалив за границу, продолжают вести дела, умело обходя законы. Их не так много: Градовы, Мифтаховы, Байковы, Ольховские, Шагаевы. – Произнося каждую фамилию, он считывает мою реакцию, не находя желаемую и злясь ещё больше. Взвинченный и напряжённый, Глок желает докопаться до истины, которая может сработать против меня. – Есть ещё одни, но там всё неоднозначно…

И сейчас я всматриваюсь в глаза человека, которого пронзила яркая догадка, расставившая всё по местам и определившая мою участь. Не знаю, что он видит, но во мне схлестнулись страх и невозможность предугадать его реакцию на фамилию Островских. Неожиданно мужчина заносит руку, и я сжимаюсь в ожидании удара, понимая, что достаточно одного в полную силу, чтобы моё тело покинула жизнь, но Глок подносит её к моему лицу, прикрыв нижнюю часть и оставив лишь глаза.

– Ты дочь Парето.

Нервно сглатываю, подтверждая реакцией вырвавшиеся слова, и закрываю глаза. Как никогда согласна с Гришей, уверяющим, что моя фамилия может бы как в плюс, так и в минус. Сейчас я словно зависла над пропастью, не зная, как Глок отреагирует на информацию о моём родстве с Парето. Не думаю, что он может быть знаком с папой, который покинул Россию двадцать лет назад и вернулся единожды ради Таси, но родню, у которой есть зуб на нашу семью, никто не отменял.

И пока я жду своей участи, Глок делает два шага назад, а затем ещё и ещё, оказываясь у окна.

– Я должен был понять, – почёсывает затылок, издав нечто среднее между рыком и стоном. – Слишком знакомый взгляд… Редкий цвет, никогда больше не видел такого. Да и Чайник… – обернувшись, цепляется взглядом. – Он должен Островскому. Все знают. Тебе он, конечно же, не отказал. Именно тебе. Ты фамилию назвала, так? Поэтому он принял?

– Да, – выдавливаю с надломом, наконец, имея возможность дышать.

– А я-то подумал… – трёт лицо ладонями, сводя пальцы на переносице и тряся головой, словно стремится избавиться от мысли, которая тревожила его последние дни. – Права ты оказалась, – грустно ухмыляется, – сдох бы я без твоей помощи.

– Значит, это был не твой день, чтобы умереть.

– Ещё скажи судьба, – возвращается к дивану, чтобы занять место перед компьютером. – Только девочки свято верят во всю эту хуйню. Сюда иди, – зовёт не оборачиваясь, уверенный, что не посмею ослушаться, – поясни, что означают остальные цифры. – Стою, не решаясь приблизиться, потому что пока не поняла, как Глок относится к отцу и чем мне грозит его прозрение. Проходит минута, когда, не увидев моё тело рядом, бросает на меня взгляд. – Иди, не бойся. Не трону. Теперь точно. Только не дочь Островского. Жить хочу.

В этих нескольких фразах проскакивает благоговение, граничащее со страхом, поэтому иду на зов и присаживаюсь рядом, чтобы видеть монитор.

– Откуда ты знаешь папу? Тебе тридцать семь, а он покинул Россию двадцать лет назад. Ты был мальчишкой…

– Я был подростком, когда Константин Сергеевич помог мне. Словом. А позже делом. Вот только, – окидывает озадаченным взглядом, – я слышал, что все дочери Парето блондинки.

– А, это… Решила имидж сменить. Сейчас…

Бросаюсь к телефону, который набрал заряд, и открываю первое попавшееся фото, показывая Глоку. Я запечатлена с Барни за два дня до моего отъезда в Россию. Почти утыкается носом в экран, разглядывая картинку.

– Что за хер? – переворачивает телефон, сжимая края до побелевших костяшек на руках и имея в виду Барнаби.

– Жених.

– Нерусский?

– Венгр. Папа против, чтобы я связала свою жизнь с кем-то похожим на мужа сестры.

– Мужа сестры… – вторит в унисон. – Ярый, что ли? – киваю, удивляясь, что он знаком с Гришей, и в ту же секунду радуюсь, потому что могу узнать о нём больше через кого-то. – Помню-помню, соседняя область год шумела: дочь Островского вальнула Звона, спасая своего мужика. И если к этому моменту все немного расслабились в булках, решив, что Парето никогда не появится на горизонте, то после эти самые булки сжали с удвоенной силой. Осознали, что Островский родил четверых себе подобных.

– Тася ему неродная.

– Но растил он её сызмальства. Считай, Островская. Как ты там сказала? «Как собачка рождается собачкой». Только в её случае собачку он делал долго и методично. Смогла же она завалить жирного ублюдка? Значит, его старания не прошли даром.

– Ты так просто об этом говоришь…

– Об убийстве?

– Да.

– Прижмёт, и ты сделаешь.

– Никогда! – выкрикиваю в сердцах, неоднократно примерявшая на себя ситуацию сестры.

– Не стоит говорить: «Я бы никогда так не сделала». Жизнь может заставить совершить нечто более худшее.

Его взгляд, ползающий по моему лицу, просто кричит, что когда-то в его жизни случилось это самое «никогда», и, возможно, он до сих пор за него расплачивается.

– А теперь подробно расскажи, что это такое.