Глава 24

Я промолчала. Не ты первая, не ты последняя, Кира. Я отца давно не видела, лишь на фото в журналах, но понимаю всех тех баб, что вешаются ему на шею. Он из тех мужчин, что с возрастом становятся только интереснее. И музыка эта его… Честно говоря, я на Ромку запала после того, как увидела его на концерте с гитарой. Наверное, правы психологи, говоря, что брошенные отцами девочки всю жизнь потом ищут мужчин, похожих на пап. А мама до сих пор вздрагивает, когда видит отца по телевизору. Хорошо, что бабушка не узнает его на экране.  

— Ненавижу Кутихину, — глухо сказала я, глядя в чашку. Кира все-таки заварила чай, крепкий, ароматный. — Ты права. Я ей отомщу.

— Только не надо с ней стрелки забивать и драться! — испугалась Кира. — Я сама ей морду набью!

— Я выгляжу такой дурой? — осведомилась я, криво улыбнувшись. — Я же знаю, что она сразу превратит это в журналистский скандал. Небось и въедет на нем в свой первый круг. И ты не вздумай связываться! Мало тебе проблем? Без работы вон сидишь. А статья ее – дерьмо. Я не про содержание, а про стиль и подачу. Я б и то лучше написала.

У меня мелькнула какая-то мысль, но я не успела ее поймать.

— Кутихина влюбилась в какого-то препода, — сказала я ни к селу ни к городу. — Бедный мужик.

— Это точно, — вздохнула Кира. — Аль, ты выслушай Андрея. Не думаю, что он…

— Я ведь не говорила ему, что мой отец – тот самый Анатолий Еж. Он сделал вид, что догадался. Он лжец. Ненавижу ложь.

— Аль, много ли музыкантов по фамилии Еж? Достаточно погуглить и…

— Людей – много, но говорю же, я не упоминала, что он музыкант. Я помню. Я сказала «звезда», а это можно было в разных смыслах истолковать. Андрей пытался меня наизнанку вывернуть, все вызнать. Странно только, что фоток там так мало, он все время меня фотографировал. Делал вид, что снимает еду. Делал вид, что…

Я запила слезы, заклокотавшие в горле, чаем.

— Подумай! — ворчливо сказала Кира. — Не торопись с выводами. Вспомни все без эмоций.

— Не могу… без эмоций.

— Можешь. Кутихина такая стерва, что могла обвести Андрея вокруг пальца. Были ведь знаки, ты рассказывала. Что он пошел против, что почти сразу старался ее отговорить! Он ведь с ней расстался!

Я молчала. Смотрела в пол. Мне так хотелось, чтобы Кира оказалась права, что рука чуть не потянулась к телефону – позвонить Андрею. Экран беззвучно вспыхивал в чехле входящими звонками и сообщениями в мессенджере. Мы с Кирой делали вид, что не замечаем. Гавря подошел и упал на мою ногу. Еще и сандалию лапками приобнял. И горько вздохнул.

— Милый, — сказала я.

— Чувствует, что его время прошло, — объяснила Кира, заглянув под стол. — Последние дни абсолютной собачьей монархии. В доме скоро появится новый тиран.

— Мне нужно время, — сказала я. — Я должна все обдумать, вспомнить. Я не могу с ним сейчас говорить, я не выдержу.

— Понимаю, — подруга кивнула.

Я не выдержу, повторяла я про себя по дороге на следующее утро. Я сдамся, если он найдет какие-нибудь объяснения. Я не смогу противостоять его взгляду, рукам, губам. А ведь все, что он скажет, может быть ложью. Мне нужно время. И разговор с мамой.

Я переночевала у Киры. На включенный телефон утром посыпались сообщения о пропущенных звонках. Андрей, кажется, звонил с перерывом в две-три минуты, даже ночью. Если не звонил, то текстил в вотсап. Проходя мимо той липы, под которой мы обнимались, я сошла на траву и прислонилась к дереву спиной. Набрала Емелю. Гнатченко завопил в трубку:

— Еж? Ты че прогуляла смену? Мы приняли удар на себя, отмазали, короче. С тебя проставлялово.

— Спасибо. Можно потом? Я уезжаю. Коменда в общаге?

— Не, уехала за стройматериалами.

— Блин! Придется по телефону объясняться.

— Да что случилось, Еж? Тебя тут твой… этот… ждал под дверью. И сейчас, кажется, ждет. Пытался на нас наехать!

— Сейчас? — я похолодела. — Емель, миленький, ты у себя? Пойди посмотри, он еще там?

Гнатченко пошуршал и поскрипел в телефоне и сказал:

— Не, вышел куда-то. Сутки под дверью просидел. Ты ему денег должна?

— Да, крупную сумму. Прикроете? — протараторила я на бегу.

— Ага, за процент.

В блоке я пронеслась по комнате, сметая все в полок и бросая в сумку. С комендой у нас договоренность официальная, нужно бы заявление написать. Поговорю с ней по телефону, потом выберу день и приеду. Сумка получилась тяжелая. Выскочив из ворот кампуса, я увидела выходящего из подземного перехода Андрея. Он шел, откусывая от пирожка и глядя в телефон. Из кармана джинсов у него торчала банка газировки. Меня он не видел. Я стояла, борясь с искушением. Подойти бы, заглянуть в глаза, попросить:

— Скажи, что все было не так. Скажи, что ты не знал о статье, что думал…

Андрей исчез в воротах. У меня в сумочке завибрировал мобильник. Еще одно сообщение от Андрея. Кто-то дернул из рук сумку. Я почти успела испугаться, когда над ухом прогудел знакомый голос:

— Дай понесу. Тяжелая. На станцию?

Я с облегчением кивнула. Бомж  Вася бодро зашагал в горку. Станция у нас расположена очень неудобно: и на автобусе не подъедешь, и такси не возьмешь – близко, а пешком с сумкой минут двадцать тащиться.

— Домой?

— Ага.

— Правильно. Мамке-папке нужно дитёв видеть иногда. Вы щас такие, своих спиногрызов заводить не торопитесь, киндер-фри, е****.

— Ну, — уклончиво согласилась я.

На станции я выгребла из кошелька всю мелочь. Получилось около ста рублей.

— Ниче, — одобрительно сказал Вася. — Сто рублев – это семь пачек лапши по восемь рублев и на пиво хватит. Или одна пачка с соусом чамжаман, черным, очень уважаю. И пиво.

Вася задумался, выбирая, что лучше: сиюминутное удовольствие с корейской лапшой в черном соусе с кусочками сои или долгосрочное пропитание русскими бомж-пакетами с сухими специями.

Свободное место нашлось у окна. Я отправила маме сообщение, стараясь не читать те, что высвечивались зеленым выше. Мама прислала кучу стикеров с сердечками и котиками. На душе потеплело, скоро я буду дома. Электричка тронулась. Я выглянула в окно и пригнулась: на перрон со стороны парка выскочил Андрей. Он тяжело дышал. Еще десять секунд – и успел бы. Эх, Гнатченко и Каракян, никакого вам процента! Побил он их, что ли? Или подкупил. С него станется.