Часть V. Отрывок 5.5

Уборка квартиры крайне благоприятно влияет на настроение, а также помогает навести порядок в голове, как бы странно это ни звучало. Перебираешь вещи на самых верхних полках шкафов, вытираешь пыль там, куда обычно руки не дотягиваются, да и просто не доходят. Натираешь до блеска кухню, плинтуса, зеркала, любовно проводишь специальными влажными салфетками по экрану телевизора и монитору ноутбука.

Играет громкая быстрая музыка, я пританцовываю, радуясь тому, что наконец-то нашла время отгенералить свою квартирку, которая кажется крошечной и тесной в любой другой ситуации, кроме как когда дело касается уборки. Несколько часов вкалываю не покладая рук, а работы меньше не становится.

Мои мысли полностью занимают бокалы из сервиза, когда раздается звонок в дверь. Никого не жду, поэтому открываю в том виде, в котором есть — спортивные шорты, майка и косынка на голове.

На пороге — Мария Петровна. Вот так сюрприз.

— Простите, я… сейчас музыку выключу. Одну секунду! — несусь к телевизору, на полпути понимая, что не пригласила ее зайти. Неужели все это время она так и стоит на лестничной площадке? Перед этой женщиной я так сильно волнуюсь, что совершаю ошибку за ошибкой.

Мне повезло, потому что Мария Петровна не из робкого десятка, и когда я, выключив звук, возвращаюсь к гостье, она уже не просто зашла в квартиру, закрыв за собой входную дверь, а разулась и замерла в дверном проеме в комнату.

— У меня тут уборка, — объясняю беспорядок, тазик с водой на столе, в котором замочен хрусталь, ведро с половой тряпкой недалеко. Развешенные по дверям сохнущие шторы…

— Вижу, это очень хорошо. Сама люблю чистоту. И этот неповторимый запах только что отдраенной квартиры, м-м-м! Помочь?

— Нет, спасибо. В смысле… неудобно как-то. Может, лучше чаю? Или кофе?

— Да ладно, мне совсем не трудно, — она поспешно снимает пальто, кардиган и, закатав рукава на блузке, подходит к гладильной доске. — Не против?

— Это немного странно.

— Мне проще разговаривать, когда руки чем-то заняты, — приветливо улыбается мне. Она включает утюг в розетку и складывает пододеяльник вдвое.

Далее тишину в квартире нарушает только звон бокалов, которые я натираю с удвоенным усердием, и шуршание утюга по постельному белью.

— Как у вас дела? — наконец спрашиваю. Прошло чуть больше недели с тех пор, как Егор пропал без вести, спасая жену.

Мария Петровна ставит утюг на доску, смотрит на меня:

— Кажется, в прошлый раз я говорила с тобой чересчур прохладно. Мне немного не по себе после того разговора. Мои давние друзья не обращают внимания на мою сдержанность, понимая, что она ничего не значит. Но ты ведь человек пока… новенький. И я решила приехать и пояснить некоторые моменты.

— Может быть, Егор не говорил, но… мы расстались.

— Нет, не говорил. Наоборот, предупредил, чтобы не вздумали как-то расстроить тебя. Вероника, он, наконец, развелся вчера, показывал бумагу. Ты не обижайся, если не написал тебе первой, на самом деле, он очень переживает из-за вашей ссоры. Просто старается на этот раз сделать все правильно. Он много о тебе рассказывает.

— Что же не пишет?

— В последние недели его Санниковы просто затерроризировали! Да еще подкосила кома товарища. Бывшего товарища, они разругались и даже возненавидели друг друга. Но все равно ведь… когда-то были не чужими людьми. Егор тяжело привязывается к людям, но уже если привязался…

«Так просто не отвязать», — добавляю мысленно. Но у меня получилось. Я обрубила канаты. Вместо этого переспрашиваю:

— Тренер впал в кому?

— Да. По мне — так всем только спокойнее стало, парня уже не спасти, а… он тянет за собой остальных. Жаль, конечно. Помню его совсем еще дитем, часто приходили к нам с Колькой на вафли и булочки после тренировок.

— Мне тоже жаль.

— Егор вчера напился просто «в хлам», — закатывает глаза и улыбается.

Она сказала «в хлам». Я думала, Мария Петровна не в курсе, что бывают такие слова.

— Да, с Димой распили на двоих целую бутылку водки. Я, конечно, не в восторге, но много всего случилось. Егор терпеть не может просить прощения и оправдываться, он всегда таким был — упертым. Думаю, мне стоит об этом сказать. Ты на него не сердись из-за того, что он в очередной раз помог Санниковым. Егор дал понять, что тебя это обижает. Он больше не будет. Видимо, поэтому и не пишет. Ждет, когда можно будет поставить последнюю точку. Просто… ситуация на самом деле развернулась аховая. У Ксюши случился срыв, упало давление, вызывали скорую. Этот дилер… по наводке Ильи заявился к ней домой, ударил и даже угрожал Платоше! Вырвал мальчика у нее из рук и вытащил в подъезд.

— Господи, — судя по всему, Ксюша доигралась до угрозы жизни ребенку.

— Уже все в порядке, полиция разобралась. Коля, конечно же, не мог не впутать Егора! — в ее голосе скользнуло сильное негодование, она возмущенно всплеснула руками. — Вижу, ты тоже ничего не знала. Дима уже поговорил на эту тему с сыном. Дружба, конечно, это хорошо, но всему есть границы. Надеюсь, Коля сам понял в итоге, что не имел права требовать от Егора помощи после всего, что его семья с нами сделала.

— Ксюше сильно досталось?

— Она до сих пор в шоковом состоянии и постоянно плачет. Хочется верить, что этот урок девушка усвоит на всю жизнь. Теперь она отвечает не только за себя, но и за сына. А у любых поступков есть цена. Леся поделилась по секрету, — понизила голос, — что Ксюша, оказывается, даже встречалась с Ильей Егору назло, — пораженно качает головой, — причем зная, что тот наркоман! Для меня это было просто… последней каплей. Я очень редко скандалю, но уж если меня разозлить… В общем, может, не стоило, но я запретила Ксюше когда бы то ни было появляться на пороге своего дома. С ее матерью мы так же крупно повздорили. Потом, пожалела, конечно, что не сдержалась.

— Мне кажется, вы поступили правильно.

— Спасибо. Дима, увы, иного мнения. Ничего не хочу сказать плохого, но, будем верить, что случившееся Ксюшу здорово осадит. Чем больше я узнаю о ней, тем страшнее мне становится. Она была такой перспективной и талантливой девочкой! Очень доброй и смелой. Я знаю, почему когда-то давно Егор влюбился в нее. В то время в Ксюшу было просто невозможно не влюбиться. Но затем… она выбрала явно не тот путь. И хорошо, что мой сын идет другой дорогой, — заканчивает она довольно категорично. Ох. Это вы еще не видели Егора в то время, как мы познакомились. А жаль. Еще очень жаль, что я не рассказала вам сразу. Думала, вы знаете. — Егор, кстати, — она вдруг добродушно улыбнулась, — в курсе, что лучше со мной не ссориться, десять раз напомнил, чтобы не вздумала тебя пугать. Но я ведь тебя не напугала?

— Нет, разумеется. Вы мне очень понравились. А этого человека… дилера, поймали?

— Да! — с энтузиазмом. — Причем очень удачно, взяли на продаже, теперь ему светит до двадцати лет, такое облегчение! И нескольким его сообщникам, кстати. Слава Богу, — перекрестилась она. Я пораженно молчу, гадая, если в этом заслуга Егора? И если да, то какова величина его роли? Она тоже задумывается, а затем ее взгляд падает на монитор ноутбука, у которого на заставке я — на фоне заброшенного санатория. — О, ты тоже отдыхала в «Солнечном крае»? — почему-то она сильно радуется.

— Мы… летом с Егором ездили. А вы знаете это место?

— Надо же, с Егором ездили. Как здорово! Конечно, знаю, этот санаторий принадлежит моему троюродному брату, мы туда все Егоркино детство катались. Каждый сезон занимали номер на два-три месяца. Раньше за границу как-то не принято было. И Дима к нам всегда прилетал, срывался со съемок минимум на неделю. Замечательное было время! Раньше мы так бедно жили, сейчас даже не верится. Диме в театре платили копейки, он работал как проклятый. Очень редко удавалось даже просто побыть где-то всей семьей. Вчетвером. И «Солнечный край» долгое время был единственным местом, где можно было расслабиться и ни о чем не переживать! Егор, конечно, сентиментальный, столько лет прошло, а он все туда же возвращается. Хотя может позволить себе отдых поприличнее. Кстати, к прошлому сезону как раз ремонт должны были закончить. Ты обратила внимание? Симпатично получилось? Пять лет назад мне казалось, что еще немного — и здания просто развалятся от ветхости!

Я сажусь на пол и закрываю лицо руками.

Знаю, почему он не написал мне о разводе. Потому что для меня слишком поздно.

Чем активнее Август Рихардович убеждает меня продать похоронку именно ему, тем меньше мне хочется это сделать. А поначалу ведь была настроена позитивно!

Настойчивость действует на нервы. Он намекает, что раз мой парень развелся с женой, значит, Санниковы больше не покрывают его, и что теперь Август совсем не боится Егора. Ибо мальчишке крыть нечем! И лучше бы мне поспешить с решением, потому что каждую неделю он будет сбрасывать десять процентов стоимости — именно столько мне будет стоить промедление. А если я не соглашусь, то начнутся проблемы с пожарниками, электриками и прочими службами. Помещение старое, найдут, к чему прикопаться. Но как же удачно сложится моя жизнь, если я соглашусь! Август в красках расписывает перспективы, дает рекомендации, куда потратить деньги, и вообще, советует ни в чем себе не отказывать, пока молодая и красивая.

Я слушаю все это, глядя исподлобья, понимая, что не улавливаю и половины сказанного. Мне все равно. Вообще ни до чего нет дела. Внутри я умерла. Две недели прошло с тех пор, как я бросила Егора, и осознание последствий содеянного накатывает подобно тошноте — волнами. Слезы то и дело катятся по лицу, Август думает, что от страха, и продолжает наседать. А я его даже не слушаю.

Надеялась, что со временем станет легче. Но пока с каждой ночью в пустой постели мне лишь хуже. Потому что понимаю: как прежде уже не будет никогда. Я заставила мужчину своей жизни разлюбить себя, окончательно и бесповоротно приравняв себя к его потаскухе-жене. Не дождалась, когда просил. Не дождалась Егора.

Разговор с его мамой на многое открыл глаза. Егор не говорил им ничего плохого про Ксюшу не потому, что заботился о ней. Он просто такой человек. Он и обо мне ничего плохого не сказал. И никогда не скажет. Ему в голову не придет жаловаться.

А мне… мне вообще нет дела до того, что происходит вокруг. Единственное, о чем мечтаю — чтобы на мою бездумную голову свалился какой-нибудь кирпич потяжелее, прекратив страдания. Я так сильно боялась повторить жалкую судьбу мамы, что своими же руками оттолкнула от себя любимого человека. А он совсем не такой, как отец. Таких мужчин, как он, просто не существует больше.

В какой-то момент, перебивая Августа на полуслове, дверь распахивается настежь. И на пороге мой Математик. Небритый. В джинсах и белоснежной тонкой вязаной кофте, кожаной куртке поверх. Моргаю, прогоняя видение.

Я прислала ему смс, что бросаю его. А затем, для закрепления эффекта, сообщила, что изменила. За две недели после этого он ни разу не появился в поле зрения. Наконец, полностью исчез с радаров, как я и планировала. Громко жалобно всхлипываю.

Видимо, ему сказали на входе, кто у меня в кабинете, поэтому Озер зашел без стука и прочих церемоний.

— На выход пошел, — коротко Августу.

Тот начинает спорить, повторяет, что теперь ему опасаться нечего.

— Ты съ**ешься сам или за шкирку выкинуть? — с раздражением в голосе. А сам смотрит на меня. Август вмиг превращается в фон, как один из гробов у стены. Я перестаю различать, что он мямлит, какой-то шум невнятный. Картинка плывет перед глазами. Я смотрю на Математика, он смотрит на меня. И так страшно мне еще никогда не было.

Он пришел, чтобы убить меня. И пусть. Наконец-то.

Август, кряхтя и бурча, поднимается и удаляется. Егор закрывает за ним дверь сразу на ключ и поворачивается ко мне.

А я не нахожу ничего лучше, чем броситься к окну, чтобы выпрыгнуть из него и убиться самостоятельно. И пофиг, что оно зарешеченное и первый этаж. За эти две недели я склевала себя до костей. Только и делала, что работала или лежала неподвижно и представляла, как мою плоть рвут коршуны. Потому что я сама это сделала.

Я сама все разрушила.

Он хватает меня, и я начинаю вырываться.

— Уйди, — умоляю. Голос вновь пропал, я пищу как жалкая мышь. — Просто оставь меня. Я… не могу… даже смотреть тебе в глаза. Я не могу тебя касаться. Я прошу тебя, — мне становится дурно. В последнее время я совсем плохо ем, а от знакомого аромата его туалетной воды у меня кружится голова.

Я люблю его больше жизни. Я предала человека, которого люблю больше жизни.

— Тише, — он меня обнимает, а я сжимаюсь в комочек. — Ну не сердись, что пропал. Больше не повторится, обещаю, — он не сюсюкается, но вроде бы искренне раскаивается. — Я тебе все расскажи. Не мог раньше, честное слово. Я больше никогда не уйду. Теперь все будет, как ты хочешь.

Слишком поздно.

Его голос прокатывается жаром по моей коже, отчего волоски встают дыбом. Если любить его на расстоянии тяжело настолько, что я медленно догораю, видеть перед собой — невыносимо вовсе. Адреналин плещется в крови от понимания, что я натворила.

— Что я наделала, Боже. Что я наделала, — бормочу, пока он ведет меня по кабинету и усаживает на стол, чтобы наши лица были примерно на одном уровне. Гладит мои щеки:

— Ты чего так хреново выглядишь? Совсем без меня с катушек слетела? Я же сказал, что вернусь за тобой, — с претензией.

Я поджимаю пальцы ног, отрицательно качаю головой.

— Зачем ты пришел? Ты ведь получил мое сообщение? Которое последнее из сотни.

— Где написано, что ты переспала с другим? — он предельно серьезен, смотрит мне в глаза. — Ну что за бред, Вероника?

Я смотрю на него, затаив дыхание. В груди колотится сердце, как у кролика. Хватаю ртом воздух.

— Не бред? — уточняет он, глядя на меня. Приподнимает брови и приоткрывает рот. Не могу шевелиться. Я радовалась, что не вижу его лица, когда он читает это мое послание. Напрасно. Он не поверил тогда, поэтому и не ответил. А сейчас… я в первом ряду. Лицезрею реакцию на мою подлость. — Бл*ть, — он проводит руками по своим волосам и смотрит в потолок. Я потом ударяет кулаком по столу с такой силой, что с него падают планшет и папки с документами.

Мистер Математик

Привет, блог.

Помните, не так давно я задвигал теорию о том, что все мы на этой планете чему-то учимся? Вне зависимости от пола, возраста, места рождения. Ни слухом ни духом об ошибках предыдущей жизни, но обязаны исправить все до единой — в настоящей. Искупить вину.

Думаю, давно понятно, что накуролесил я когда-то раньше неслабо. И теперь прохожу через испытания ревностью.

То, чего я больше всего боюсь — со мной и случается. Шарахает, заставляя переживать ситуации, которые ранят сильнее всего. Снова и снова. Концентрируясь на страхах о неверности любимых женщин, я… получается, помогаю им материализоваться. Я должен научиться жить по-другому, иначе так и буду бегать по спирали. И с каждым разом писец все страшнее.

Я должен с этим справиться. Проломить эту стену. Никто за меня этого не сделает.

Моя ревность исходит из комплексов, рожденных ужасно болезненной, несправедливой юношеской травмой, и с тех пор абсолютно все идет кувырком.

Мне кажется, у Вероники сейчас разорвется сердце. Она бледная как мел. Зажалась вся и смотрит на меня испуганно. Она в ужасе от того, что сделала. На лице одни глаза круглые.

Она хватает меня за руку, которой я только что ударил по столу:

— Теперь меня. Можно. Заслужила. Бл" ь потому что. Я… тебя бросила… я… — она заикается, — таких глупостей наделала. Ты… теперь всегда будешь возвращаться в прошлое. Я знаю, ты… не сможешь до конца мне поверить. Может, другой бы смог, но ты — нет.

— Вот черт, — едва отдавая себе отчет в том, что делаю, обнимаю ее. Надо успокоить, это первая необходимость. Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу. На секунду зажмуриваюсь. — Вот что вы, бабы, такие дуры? Я же сказал — ждать. — Она хватает ртом воздух, но не может его вдохнуть. Она начинает задыхаться от шока. Я ее встряхиваю, потому что и вправду кажется, что помрет сейчас.

— Ты меня привез… в санаторий, в котором… проводил лучшие дни детства, а я все испортила. Я… напилась… жесть как напилась… поехала к тому чуваку… и, Боже, я думала, что хотела этого, — она так горько всхлипывает, что у меня сердце начинает болеть. За нее. Вероника плачет. — И… мне стало так плохо… — ее губы синие, ее бьет крупная дрожь. Она не смотрит на меня. Мне кажется, она вообще ничего перед собой не видит: — Так сильно плохо… Я вдруг… знаешь… будто поняла, что делаю. Что теперь ты никогда не вернешься… Меня ждет целая жизнь без тебя, — она в ужасе. — Я думала, что смогу, как с… Генкой, терпимо будет. Раз и все. Я… это не так. Когда так сильно любишь… как я тебя… это я не тебя ранила, я себя этим поступком убила… — она заикается. — Меня бросило в ледяной пот. Я мгновенно протрезвела. Я думала так не бывает. Бывает, Егор, еще как! — она переходит на крик. — И захотела умереть. Оттолкнула его… перевесилась с кровати, и… меня вырвало. Несколько раз подряд. Я все испортила, Егор. Я… изменила тебе. Себе.

Твою ж мать.

— Давай сделаем так, — тру лицо и приглаживаю волосы. Видя мою растерянность, она начинает плакать сильнее. — Да послушай ты! — встряхиваю ее. — Почему ты снова на меня не смотришь? Всегда смотри на меня, когда мы разговариваем. Вопросы тут решаем мирового масштаба. Поняла? Ладно, умничка. Официально мы расстались, поэтому за измену это не считается. Просто я приехал и вернул тебя, — достаю из кармана листы А4 в файле и с громким хлопком припечатываю ими по столу, она вздрагивает. Потом снимаю куртку, за неимением вешалки в поле зрения — бросаю ее на пол. Жарко. Меня самого в пот бросило от ее путанного рассказа. — Разведен и полностью свободен. Как, сука, ветер.

Дует, правда, только в ее сторону. Люблю безумно. Скучал адски. Каждый день. Она смотрит на меня, не моргая. Как до смерти перепуганная зверюшка.

— Мне никогда не было так плохо, как в эти пять минут. Никогда в жизни мне не было так плохо, — она будто не слышит, что я ей говорю: — Поверь, я уже понесла наказание. Я наказала саму себя.

— Ты меня любишь? — спрашиваю, раздвинув ее ноги и занимая между ними стратегически верную позицию. Хватаю ее за бедра и дергаю на себя. — Ты меня любишь? — спрашиваю прямо, приблизившись к ее лицу. Наши губы касаются. Я пытаюсь говорить мягче, но все равно выходит с угрозой.

— С первой минуты. Как тебя увидела. Мне… так плохо без тебя. Мне так плохо, Егор.

— Ты думаешь, из-за какого-то обсоска, что воспользовался твоим нестабильным на тот момент психологическим состоянием, я отпущу любовь всей своей жизни? — я начинаю злиться. Не могу я отнестись спокойно, но ярость направляю в другое русло. Не на Веронику. Больше никогда на Веронику. Девчонок бить нельзя, эту — особенно.

— Я обещаю, что скоро умру. Сама. Тебе даже мстить мне не нужно. Процесс запущен.

Наклоняюсь, чтобы стащить с нее туфли, затем задираю юбку и стягиваю колготки вместе с бельем. У нее будто открывается второе дыхание:

— Ты ушел снова помогать своей жене, Егор! После того, как она изменяла тебе! Унижала! После всего, что она с тобой сделала, ты все равно пошел ей помогать! Как Гриша в книге… я ведь читала ее внимательно несколько раз! Я… пришла к выводу, что счастливый конец в этой истории невозможен, зря мы с Региной уговорили тебя дописать его! Что бы эта сука ни натворила, ты все равно будешь от нее зависим! И я решила сделать так, чтобы ты никогда больше… не уходил от меня. Как такое можно устроить? Если ты не вернешься, значит, и не уйдешь больше. Я так рассудила. Я напилась.

— Я не помогал Ксюше, — отвечаю резко. — Мне давно уже до нее нет никакого дела. О помощи меня попросил Санни. О помощи — ему. Веро, эта идиотка вместе со вторым идиотом — Ильей — сильно вляпались, один в коме теперь лежит, ко второй заявился дилер за долгами. Врезал ей. Санни на эмоциях полетел разбираться, едва не прибил чувака… Чувака со связями. Ты вспомни Санни, он с одного удара череп проломить может. Вероника, ему прямым текстом сказали, что теперь его и его Леську убьют. Веро, мне нужно было помочь Санни. Не Ксюше. Посмотри на меня. Он попросил меня защитить Лесю, если с ним что-то случится. Веро, я не мог бросить друга, даже если он — брат моей бывшей придурочной жены.

— Боже, — она хватается за лицо.

— Уже все хорошо. Все нормально. Мы решили эти проблемы. Такие вещи всегда решаются быстро в ту или иную сторону. Был план, и он бы тебе не понравился. Главное, что мы победили.

Расстегиваю ширинку на джинсах и через секунду толкаюсь бедрами, проникая в нее.

Никогда не занимался сексом с женщиной, у которой было бы так сухо между ножек. Это похоже на изнасилование. В данный момент никто из нас не хочет заниматься любовью. Но так надо. Надо доказать ей, что моя.

Мы должны забыть писец последних дней. Я сам виноват, что оставил ее одну. Это не ее наказание, а очередной мой урок. С каждым разом они все очевиднее и болезненнее. Но Вероника за него не будет расплачиваться. И я докажу, что, наконец, усвоил его.

Она хватается за мои плечи, когда я совершаю толчок, протискиваясь глубже.

Кайф зарождается в области паха и бьет по спине, животу, я так тяжело и часто дышу, что выходит шумно. Наклоняюсь над ней, целую сухие губы:

— Помоги мне, — шепчу ей, — прими меня, малышка. Я люблю тебя, — покрываю поцелуями ее губы, щеки, я шепчу ей на ухо: — люблю.

— Егор, что же ты делаешь… я же… была с другим, — глаза у нее затравленные. Но такие доверчивые. Понимаю, что пойдет за мной хоть на край света. Отчетливо это понимаю. Любит меня. Сильно любит. Пыталась изменить и помирает сейчас. Моя потому что. — Егор, я…сожгла мосты

— Я доберусь вплавь, — целую ее. С языком, чувственно, чтобы забыла все предыдущие поцелуи до единого. А после: — Расслабься немножечко. Все, это я. Я с тобой. Теперь тебя трахать буду только я.

— Обещаешь? — она действительно расслабляется, и мне кое-как удается проникнуть в нее до упора, растягивая как девственницу. Все еще слишком сухо, полуживая моя девочка.

— Да. Но еще одна подобная выходка — и убью суку.

— Суку? — она улыбается. Наконец-то признаки жизни.

— Ага, суку. Нах*р убью.

Она охотно кивает, на все готова, впивается пальцами в мои руки. А следом я срываюсь на быстрые ритмичные движения, и через минуту внутри нее уже совсем не сухо.

Секс длится недолго, волна удовольствия накрывает с головой, и я не вижу ни единой причины сдерживаться.

— Ты кончишь — в следующий раз. В этот — не заслужила, — говорю ей, запыхавшись. Пытаюсь шутить. Что еще остается-то? Она прижимается ко мне всем телом, не выпуская из объятий. Не выпуская из себя. Но больше не дрожит, и на том спасибо.

— Все, писец закончился, выдыхаем. А еще… может, не вовремя, — а я все еще в ней, и это чертовски приятно. — Но мне не терпится. Ты узнаешь первой. Девяносто процентов того, что я продал «Ягненка», — улыбаюсь, ничего не могу поделать. Потому что новость, и правда, убойная. — Помнишь, я тебе говорил про режиссера, которому Регинкин коллега подкинул синопсис? Ему нужен оскароносник, и он ищет что-то такое… малобюджетное, но шокирующее. Короче, в Америке наш фильм будет называться «МейнМембер». И под этим же названием к премьере выпустят книгу.

— Главный… эм-м?

— Боюсь, что да.

— С ума сойти, какие новости! — наконец-то она снова улыбается. Глаза блестят от восторга. Щеки розовеют. Фух, откачали. Прижимаю ее к себе, поглаживаю по волосам. — Я больше никогда… ни за что на свете…

— Да понял уже. Заткнись.

Привет, блог.

Благодаря тому, что на прошлый Новый год мы с Ксюшей планировали лететь к Регине в гости, у вашего покорного слуги в наличии имеется открытая виза США. И нет ни единой причины, чтобы ею не воспользоваться. Боюсь, правда, сглазить. Рассказываю шепотом, сделаю шрифт в блоге помельче.

Забронировать билеты труда не составило, до Рождества достаточно много времени, пока не успел наступить ажиотаж. Через две недели я отбываю знакомиться с режиссером лично, подписывать договор на передачу авторских прав киностудии и показывать первый собственный сценарий будущего, как утверждает Регина, «блокбастера» «МейнМембер». Шансов, что возьмут именно мой сценарий— практически нет, у них там профи матерые, но… каким я буду автором, если не попытаюсь пропихнуть свою писанину в Голливуд? Рискну, конечно. Кино — значительная часть моей жизни. Я бы сказал, половина.

А вот и вторая половина — Вероника сидит на кровати, румяная и смущенная. Мы в моей комнате, в углу Галка уже почти сутки занимается своим излюбленным делом — тупо пялится в стену — развлекается на всю катушку, ни в чем себе не отказывает. Потрясающая животинка. За стенкой мама печет вафли, а я забиваю номер карточки в платежную систему и осуществляю покупку билетов на самолет.

Я верю в то, что все в нашей жизни происходит неспроста. Как сценариста, меня до жути интригует идея предопределенности и некоего плана, заранее составленного свыше для каждого из нас. Вот только вероятностей развития событий может быть огромное множество. У нас больше возможностей, чем у актеров, мы имеем право менять ход истории, делая тот или иной выбор. А еще я знаю, что если бы жизнь не била меня по самому больному, я был бы на месте своего тренера. Врачи сказали, что он не выйдет из комы. Избиение повесили на дилера, но я догадываюсь, что без ослепленного местью Санни там не обошлось. Я практически уверен, что Санни убил Тренера. Возможно, случайно, не рассчитав силы. Хочется верить. И еще Санни пересчитал кости обидчику сестры, а потом позвонил мне и сообщил, что его скоро убьют, и чтобы я спасал Леську.

Учитывая неравенство сил и будучи против самосуда, я настоял обратиться в полицию за помощью, где нам предложили довольно рисковый план. Сделку. Я согласился и… отправился покупать наркоту. О моих чувствах к Веронике знал только Тренер, но он в то время уже был одной ногой в могиле, поэтому ей ничего не угрожало. На всякий случай я попросил одного знакомого из охранного агенства присматривать за девушкой.

В те дни мы руководствовались эмоциями, а не умом. И тот кошмар навсегда останется с нами. Пытаясь достать меня через Тренера, Ксюша с присущей ей безрассудной смелостью подставила всю семью и по большей части — своего брата. Леся никогда не простит ее. Санни никогда не простит ее. Мои родители — и подавно. А я… давно уже вырос из этих больных отношений.

После всего случившегося отец заявил, что уходит с канала. А теперь я точно уверен, что сделает он это, не жалея. Папа так счастлив, что по моей книге будут снимать кино подобного масштаба, что от гордости словно вырос на голову. Ходит важный, уверенный. Открылось второе дыхание. Мое признание он воспринимает как свое собственное. И вы даже себе не представляете, до чего мне приятно происходящее. Наконец-то я не подвел их. Оправдал ожидания.

Я вижу свет в конце туннеля.

Знаете, ваш писатель-блогер ведь не из тех, кто способен простить измену. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не соглашусь делить любимого человека с кем-то еще. Это противоречит моей природе. Меня корежит от одной только мысли. Но в данном случае — измены не было. И я готов драться с любым, кто посмеет оспорить это понимание. То, что доведенной до нервного срыва, пьяной в стельку, не осознающей, что происходит, испуганной девочкой воспользовался какой-то ублюдок — изменой не считается. Я люблю эту женщину. И я отдаю себе отчет, что в каком-то роде она — мое испытание, причем самое сложное. Вы не видели ее в похоронке шепчущей о сожженных мостах, а я видел. То была не измена, а изнасилование, причем в нашем случае виноват не мужик, а именно — жертва, по совмещению — насильница. Сама себя поимела Вероника без собственной воли, сама себя уничтожила. Всю жизнь старалась вырваться из грязи, но в какой-то момент дала слабину и рухнула туда… утонула с головой. Фатально. Контрольным в голову.

Я люблю эту женщину. Люблю так сильно, что понимаю: наломали дров оба. Вчера я достал ее из «лужи», помог отмыться. Сделал именно то, что она делала для меня на протяжении последних месяцев. Мне было непросто. Вы себе даже не представляете, как трудно мне было. Разбираясь со своими проблемами, помогая Санни, я не заметил, как сильно она страдала все эти недели. С этим покончено.

Да, наша история не чистенькая и не красивенькая, в том числе оттого, что не новенькая. Редко какой развод может обойтись без де’ьма, редко какой брак, построенный на обломках старого — получится воздушным и ванильным. И, возможно, в нашу любовь-морковь кому-то не верится. Я допускаю, что читать мой блог вам было моментами неприятно. Но если честно… в данный момент мне абсолютно пофиг на это. Эта женщина будет моей. Будет жить со мной, смеяться над моими шутками, делить со мной проблемы и радости. Я люблю ее. Я люблю ее настоящей взрослой любовью, где нет места мелочности и мести. Я буду беречь Веронику от стрессов, я буду нас беречь. Только объединившись, мы сможем, наконец, прекратить все это безобразие. Больше она никогда не почувствует стыда за свое поведение, за свое существование.

Но мне пора идти. Мама робко стучится в дверь. Вчера, наконец, представил им Веронику, как полагается. Замечательный был вечер, хоть девушку и потряхивало от страха. Ничего, пережила, не съели. Заметно, что теперь она во мне не сомневается. Видит ситуацию, правда, по-своему: чтобы быть с ней, я переступил через принципы. Наши отношения начались как легкий романчик, затем через боль и ад переросли во что-то крепкое и настоящее. Кто ж виноват, что моя жизнь, подобно когда-то сломанной, а позже сросшейся неправильно кости, была корявой и бесполезной? Так иногда бывает, некоторым людям приходится переломать себя изнутри полностью, чтобы измениться и… поверить в возможность собственного счастья. Такого, о котором грезится в самых робких и потаенных мечтах.

Определенно точно, я прошел через мясорубку. И никаких сомнений — теперь все изменится. Я чувствую. И хочу жить ради этого.

Вероника

Если у вас нет уверенности в собственных силах, даже не начинайте. Не пытайтесь любить чужого мужчину. Потому что выбиваться на первый план — невообразимо сложно. Вас протащат через ад. Заставят ненавидеть и презирать саму себя. Разуверят в собственных силах и поставят под сомнение то самое светлое чувство, за которым следовали, ради которого и была затеяна борьба. А как только даст брешь уверенность в необходимости быть вместе, собственная фантазия доделает начатое. Добьет. Велика вероятность, что в какой-то момент, когда давление станет нестерпимым, вы испугаетесь и захотите прекратить все это. Любым способом. В том числе тем, за который будете ненавидеть себя всю жизнь. Согласитесь разбить собственное сердце, лишь бы вас оставили в покое. Как это и случилось со мной. Несколько месяцев я боролась за Егора, а затем…

У меня не получилось. Ничего не вышло. Я струсила, оказывается, перед самым финишем. Ошиблась и спрыгнула с подвесного мостика, шаткого опасного пути к нашему с Математиком общему счастью. Бросилась не ведая куда, прямо в болото, сыпучую грязную жижу, в которой утонула бы, если бы он не пришел и не вытащил меня. Забрал в свою жизнь. Кем бы я себя считала после содеянного? Хотела бы вообще продолжать жить?

Он меня любит. Только меня одну. Я глупая, бездумная, запуганная чужим опытом дура. И я не справилась. Он сделал это за нас обоих. Наши демоны вырвались наружу, спровоцировали друг друга. Я думала, у нас не осталось шанса. Но Егор сначала справился со своими, затем одолел моих по очереди. Он забрал меня к себе, и видит Бог, я лучше умру, чем еще хотя бы раз предам этого мужчину. Никогда. В мыслях. Поступках. Не будет такого. Я буду заботиться о нем, несмотря на то что Бог вряд ли пошлет нам малышей. Он спас меня, отмыл мою душу. Я люблю его. И я хочу быть с ним до последнего вздоха, что бы ни случилось.

Последние недели непросто дались не только мне. Он тоже намучился. Нужно было время, чтобы переварить все это. Дни до его отлета в США наполнились молчанием и осторожной заботой, мы проводили практически все свободное время рядом друг с другом, но особо не разговаривали. Он по-прежнему мало шутил и улыбался, находился под впечатлением от последнего общего дела с Санни. А если и пытался юморить — то мрачно, с налетом черноты. Он так и не рассказал подробно, что именно случилось между Тренером, Ксюшей, Колей и о своей роли во всей этой истории, но… это что-то стало последней каплей. Егор обмолвился, что больше не хочет ни видеть, ни общаться с кем-либо из Санниковых. Он столкнулся с тем, что откладывал с самого начала Ксюшиной беременности, и я рада, что оказалась рядом с ним в это трудное время. Не понимаю, почему я напрочь позабыла, насколько одинок он на самом деле? Ничего ведь не изменилось, я все так же его единственный друг, только теперь еще и любимая женщина.

Я много обнимаю его, целую и стараюсь развеселить. Запрещаю себе когда бы то ни было снова сомневаться в его отношении ко мне, и… нам идет это на пользу.

Замечаю как мало, оказывается, нужно было для того, чтобы он снова начал стремиться домой. Ко мне. Мы по-прежнему особо не появляемся на людях, но теперь до этого нет никакого дела. Не могу разобраться, почему публичность раньше казалась необходимой? Как будто затмение нашло. Шальные, безобразные мысли, рожденные главными страхами в моей жизни, которые едва не ожили, как только я в них до конца поверила.

У нас дома много тихого уютного счастья. Робких разговоров о будущем — Егор все еще не может поверить, что «Ягненочка» покупают, и говорит на эту тему с легкой иронией и саркастическими усмешками, через предложение добавляя «если ничего не изменится» или «если Голливуд не одумается», на что я без устали повторяю: «Не одумается, не сомневайся даже. Там умные люди работают».

— Успех этой истории — малая компенсация, которую мы просто обязаны получить за все, что пережили, — убеждаю его.

Пока я занимаюсь делами в бюро, Егор в поте лица работает над сценарием по собственной книге.

— Ничего подобного я больше не напишу, — говорит мне однажды. — Поэтому из опыта, подаренного «Ягненочком», просто обязан выжать все, что только возможно. Санников прекратил на меня охоту, поэтому я хочу вновь заняться сериалами. Вернусь в Россию уже опытным чуваком с крутым резюме, — посмеивается.

— Их канал без тебя загнется, — я действительно так думаю. Критик Тереза Веленски уже написала у себя на странице, что без Озерского «Денечки», безусловно, станут лучше, но лично она их смотреть не собирается. — Сначала ты ушел, затем твой отец… он, кстати, точно уверен в принятом решении?

— Ага. Новость о съемках «Ягненочка» потрясла его. Отец едва не лопнул от гордости и уже официально объявил, что заканчивает сезон и не будет продлевать контракт. Я тоже чувствую… знаешь, что вырос из «Выходного».

— Куда там! Мистер Голливуд! — округляю глаза, он смеется. Обнимает меня и прижимает к себе, склоняет голову и укладывает ее мне на плечо. Я тут же принимаюсь гладить его.

— Как ты выносишь мое ежедневное нытье? Сколько нервов, блин! Надо курить.

— Я обожаю твое нытье. И тебя всего обожаю. И даже твою долбанную книгу, которую немного ненавижу, так как она посвящена другой женщине.

— Но последний-то абзац тебе.

— Самый маленький.

— Но зато какой важный, — Егор перестал настаивать, что концовка попсовая. Он целует меня в плечо, и от удовольствия я прикрываю глаза. Больше недели, как мы помирились, а я все не могу справиться с эмоциями во время его ласк и просто касаний. Тот период… начиная с нашей первой близости и заканчивая моей попыткой сбежать — словно не про нас был. Мы ведь когда начинали встречаться… мечтали именно о том, что происходит сейчас. Об обычной жизни под одной крышей, бесконечных разговорах по душам и поцелуях, за которые не стыдно. Огромное количество поцелуев, самых разных: нежных и глубоких, долгих и чувственных, страстных, прерываемых лишь рваными нетерпеливыми вздохами, и просто вот таких, как только что, — случайных, которые могут перерасти в нечто большее, а могут просто остаться на коже и греть, потому что оставлены по любви.

— Я хочу тебя, — шепчет Егор, и я улыбаюсь, понимая, что именно этот поцелуй — лишь начало вечера.

Время летит быстро, и день его отлета застает врасплох. Утро наполнено одновременно предвкушением нового витка в его карьере и грустью от предстоящей разлуки. Далее следует целый месяц непрерывных переписок, звонков через «скайп», заверений в том, что соскучились. Ловлю себя на мысли, что удивлена тому, как сильно повзрослела. И хотя я понимаю, что столь длительное расставание сейчас, когда мы только-только снова помирились — жестокая проверка нашим чувствам, ни разу не впадаю в тоску и не придумываю обиды. Урок я усвоила хорошо. А Егор уж точно никогда не будет с женщиной, в которой разочаровался. Порвать со мной сейчас было бы элементарно просто — единственным словом в смс'ке. Но вместо этого он шлет пошлые смайлы и требует откровенные фотографии.

Иногда он просто присылает «скучаю» среди ночи. У меня-то день, учитывая разницу во времени. Читаю сообщение и понимаю, что опять лежит без сна. Ему там нелегко справляться, в том числе учитывая далеко не идеальный английский. Регина, конечно, помогает очень сильно. Без нее бы осуществить задуманную авантюру было бы попросту невозможно. Егор пишет, что под впечатлением от работы коллег, ему не терпится перенять кое-какой удачный опыт, принести его в

Россию.

Мы оба стараемся. Наверное, с этого должны начинаться любые отношения: двое хотят быть вместе и стараются все сделать для этого. А время покажет. Не хочу забегать вперед.

Однажды мы встречаемся с Ксюшей. То ли по ее инициативе, то ли совершенно случайно, но уж точно не по моему желанию. После работы я заезжаю за Лесей, у нас запланировано совместное посещение бассейна, и паркуюсь возле подъезда, приготовившись ждать подругу.

Ксюша останавливает свой автомобиль напротив моего. Минуту медлит, а затем подходит ко мне, все еще сидящей за рулем и, попросив опустить окно, спрашивает, как я поживаю. Эта женщина точно без тормозов. Впрочем, больше она не кажется мне героиней ни романа, ни жизни Егора, скорее антагонистом, которого победили и который больше никому не интересен.

— Просто прекрасно. А ты? — отвечаю, оглядывая ее с головы до ног. Ксюша неплохо выглядит. Не блестяще, скорее уставшей и замотанной, но явно лучше, чем я бы мечтала еще недавно.

— Спасибо, помаленьку. Егор все еще в Штатах?

— Да. Скоро уже вернется.

— Ясно. Я бы хотела поблагодарить его… вас с ним за то, как сильно он помог Санни. И я хочу, чтобы ты знала — я не буду больше ему писать или звонить. Обещаю, — едва удерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза. — Вы меня не увидите. После прошлой с ним встречи… в общем, я не хочу больше раздражать его своим вниманием, но, пожалуйста, передай от меня благодарность. Я наломала дров и подвергла жизнь брата опасности. Я… постоянно об этом думаю. Мне кошмары снятся. Я хочу извиниться и сказать спасибо.

Ого, кого-то мучает совесть?

— Хорошо, я передам. Спасибо.

— Ты меня, наверное, ненавидишь.

— Да. Если честно — ненавижу. Ксюша, мы не будем дружить семьями, даже после твоих извинений. Я понимаю, что многие пары умудряются сохранить приятельские отношения даже после развода, но это не наш случай. Вы не будете общаться ни с Егором, ни с его родителями.

— Тебе досталась очень хорошая семья, Вероника. Я скучаю по ним всем. Особенно по Марии Петровне. Она хорошая и добрая. Береги уж их, хорошо?

— Непременно. Даже не сомневайся.

Она уже поворачивается уходить, как я окликаю:

— Ксюш, постой. На минутку, — я улыбаюсь, когда выхожу из машины. — А кто отец-то, скажешь? — показываю знаком, что сохраню секрет. Она подносит ладонь к лицу, сама расплываясь в улыбке. — Правда интересно.

Санникова прижимает палец к губам и тянет: «тс-с-с».

— Больше никогда не спрашивай. А то не сдержусь и признаюсь, — подмигивает и уходит. Интриганка до мозга костей! Садится за руль, заводит двигатель, а затем отъезжает. А у меня такое чувство, что либо она сама не в курсе, либо стыдно признаться. Видимо, отец таков, что безопаснее растить ребеночка самой, чем в полной семье.

— Это что, Ксюха приезжала? — хмурится Леся, забираясь на пассажирское сиденье рядом.

— Да, спрашивала, как у меня дела. Извинялась, прикинь?

— Не верь.

— Да никогда на свете! Жаль только, что вскоре она, не сомневаюсь, найдет новых друзей-жертв, которые будут ее слушать и поддерживать. Умеет манипулировать. Прикинется ангелочком и прилепится к невинным овечкам, будет сосать их кровушку. Хоть баннеры по в городе устанавливай с фотографией и подписью: «Не верьте этой женщине!» — мы смеемся. — Кстати, вы так и не общаетесь?

— Пф! Еще чего! — а потом, через время, добавляет: — Понимаю, что когда-то придется помириться. Санни не может избегать сестру вечно. Да и по Платоше скучает. Но я уж постараюсь оттянуть момент воссоединения как можно дальше. Я ее предупредила, что в следующий раз, когда за ней придут, — она проводит пальцем по горлу, — я подмешаю Санни снотворного, но не пущу. Но вроде бы в этот раз она сама струхнула.

В делах и новых заботах мы с Математиком не замечаем, как переступаем черту сомнений и недомолвок. Не виделись несколько недель, но встретив его в Шереметьево — измотанного длительным перелетом, уставшего — я с разбегу бросаюсь ему на шею и чувствую, как крепко он обнимает в ответ.

— Вот наконец-то! — он тихо рычит, впиваясь в мою шею поцелуем, с ходу оставляя на ней засос, и я хохочу над его реакцией.

Просто увидела его улыбку, обращенную ко мне, и поняла, что он чертовски рад меня видеть. И побежала. Полетела. Обнимала, зацеловывала, пока он под пуховиком щипал мою задницу. Пусть у нас не будет детей, тех двух недель без Озерского мне пожизненно хватило для того, чтобы осознать — вот мое счастье. Мой мужчина. Невероятно талантливый. Умный. Умеющий чувствовать чуть больше, чем остальные. Даже не представляю, что начнется, когда выйдет фильм по его книге.

Но определенно точно — все негативные рецензии мы будем читать вместе. Уж я найду слова поддержки, пусть никто даже не сомневается.

— Слушай, — говорит Егор, когда мы, держась за руки, подходим к нашему подъезду, — как у тебя настроение вообще?

— Отличное, а что? — настораживаюсь.

— Так может, это… поженимся? Вроде решили, что будем, но дату не назначили.

— Да, — немного теряюсь. С корабля на бал, значит? — Конечно. Я только за. Сама хотела напомнить, но стеснялась.

— Вопрос о детях решим, обещаю. Я думал об этом. Просто, когда захочешь, честно скажи мне, ладно? Пойдем в больничку, подумаем над вариантами. Я не против совершенно. Главное, не молчи на эту тему. Я знаю, что это важно, и обещаю, что не буду категоричным.

— Договорились. Больше никаких тайных переживаний. Если гормоны скрутят меня и поставят перед фактом, что без детей больше жить невозможно, ты узнаешь об этом первым.

— Прекрасно. Это и хотел услышать.

Не просто так Озерскому пришлось задержаться в Штатах на целый месяц, он помогал работать над сценарием — ради эксперимента его все же взяли в команду, ведущую проект. Кроме того, он много общался с актером, приглашенным на роль Гриши. Тот успевал почерпнуть как можно больше из поведения Егора — какую-то мимику, движения, интонации… В фильме мы увидим не Егора и даже не пародию на него, но я морально готовлюсь к тому, чтобы в некоторых моментах не пугаться, узнавая в герое драмы своего Математика.

Родители Егора тоже собираются слетать на несколько недель в Штаты к дочери, как только закончатся съемки Дмитрия Вепря. Проверятся, отдохнут после недавних стрессов в новой обстановке. После колоссального успеха Егора его отец больше не чувствует себя зависимым от Санниковых и их влияния. Такое ощущение, что они все… выдохнули. И хотя продюсер по-прежнему пытается влезть, убеждая, что в Голливуде переиначат сюжет, испортят задумку, снимут без души, и радоваться как бы рано, — его никто не слушает. Многолетняя дружба дала трещину, а затем рухнула, вот только Озерские выстояли. Радоваться их ссоре не стоит, но и, признаюсь честно, лично я особо не грущу.

О Ксюше все говорят крайне редко и мало. Ее будто больше не существует. Она жива, здорова и даже вроде как… прощена, но знаете… в этом прощении уж слишком много снисходительности. И раздражения, вроде как… Бог отвел от такой родственницы. Больше ее никто не воспринимает всерьез, мама Егора, после того, как я ей кое-что рассказала (а что такого? Я же не лгала), пожалела, что удержалась от пощечины. Она действительно весьма эмоциональная женщина, когда общается с кем-то из своих. С чужими же — ледяная глыба.

Мы поговорили с Марией Петровной по душам, и я поведала ей чуть больше о роли бывшей невестки в проблемах Егора. Оказывается, она ничего не знала. Я рассказала, как начинались наши отношения с Математиком, умолчала только о наркотиках. И пусть Ксюша снова выпуталась, но огонь ненависти в глазах Марии Петровны стал мне утешением. Я ничего не преувеличила и не выставила себя спасительницей. Призналась честно, что была любовницей — пусть судят, если поднимется рука. Но я сделала все для того, чтобы его родные никогда не пожалели, что первый брак их сына распался.

Озерским всегда казалось, что они полностью зависят от Санниковых: в материальном плане, да и Егор ради Ксюши и Санни был готов на безумные подвиги. На деле же выяснилось, что Санниковы потеряли ничуть не меньше. Они лишились доверия по-настоящему близких друзей, людей, которые остались бы на их стороне при любых обстоятельствах, никогда бы не бросили.

Мало кому из людей в принципе удается узнать, что такое настоящая дружба. Эти же… своими ногами ее растоптали. Все случилось именно так, как Егор и предсказывал изначально — семьи рассорились окончательно, вот только он ошибся в исходе. Егор и представить не мог, что в итоге именно он и его родители останутся в плюсе. Лев Семенович пьет и каждые выходные звонит с сумбурными речами Дмитрию Вепрю. Довольно жалкое зрелище.

Кстати, мои бывшие подруги — Поля и Василиса, узнав о том, что Ксюшин ребенок не Егора, как-то резко охладели к ней. И даже попытались наладить отношения со мной, но вряд ли мы когда-то станем дружить как прежде. Однажды они предали меня, не вижу ни единой причины, почему бы в будущем им не поступить так же.

— Представь, с «БК» пишут — прознали о проекте про подростков, над которым я работал летом для «Выходного»», помнишь? — говорит Егор, сидя в кресле с ноутом. После его возвращения из США прошло два месяца, но случилось так много всего, что и не упомнишь. И основная наша проблема сейчас — это жилищный вопрос. В моей однушке просто невероятно тесно, учитывая, что Егору как минимум нужен отдельный кабинет для озвучки сериалов. Я думала, он, как и все последние дни, просматривает предложения по недвижимости, а оказывается, параллельно переписывается с представителем канала, который однажды отказал ему в работе.

— Конечно, помню. Что они хотят?

— Чтобы я подготовил для них подобный сериал, но со своей изюминкой. Что-то совершенно другое, но также про детей и их неустойчивую психику.

— Тут есть где разгуляться. А ты?

— В принципе, я готов. Помнишь блиц-опрос, который я тебе устраивал? Я где-то сохранил те бумаги, надо поискать только. Мы можем взять противоположные ответы, переиначить декорации. Сделать нечто непохожее на «Молодежку» «Выходного», но не менее интересное. Но я смогу взяться не раньше лета. Как только мы вернемся со съемок «Ягненка».

Это приятно слышать. Я рада, что Егор планирует жизнь в России. Немного боялась, что ему понравится в Штатах, и он захочет там остаться. Конечно, я бы поехала с ним, и думаю, нас бы там ждало много всего хорошего, но… Он же писатель. Человек, который должен жить в России, писать на русском языке о реалиях своей страны, атмосферу которой чувствует интуитивно. Ему для выживания необходимо, чтобы его творения помогали людям. Несмотря на то, что его первая книга выходит на английском языке, Регина уверена, что если он попытается искать себя за бугром — зачахнет. Он должен жить там, где сможет реализоваться по максимуму. А в Штатах ему что делать? Учить английский? Кроме того, книги масштаба «Ягненочка» пишутся единожды в жизни. Не дай Боже нам еще таких «приключений», которые бы вдохновили Егора написать нечто столь же пограничное.

— У тебя уже есть идеи? — я заканчиваю растяжку, подхожу к нему и забираюсь на колени, как только он откладывает ноутбук.

— Да. Хочу написать про секту. Не ситком. Нечто драматичное, но пронизанное надеждой. Если «БК» даст добро и денег, точно займусь. К тому времени, как знать, возможно, какое-нибудь наше издательство выкупит права на «Ягненочка» у босса Регины и переведет книгу на русский, — смеется он. Анекдот года просто, мы частенько шутим на эту тему.

Практически вся выручка с похоронки уходит на новые экспериментальные лекарства для дяди. Благодаря науке нам удается вырвать у болезни целый год более-менее нормальной жизни! И это настоящая победа. Егор практически всегда сопровождает меня во время визитов к дяде. А однажды, через несколько дней после того, как мы расписываемся в ЗАГСе, едет и вовсе один. По словам агента под прикрытием — сиделки — они долго о чем-то разговаривают, после чего дядя вызывает меня к себе и благословляет на продажу бюро. Просит только не дешевить, а полученную сумму поровну разделить между его детьми и мной. И мамой, если к тому времени она одумается и расстанется с отцом. Дядя по- прежнему его не признает и не собирается мириться с таким расширением семьи. И мне трудно с ним не согласиться.

Никто из дядиных детей не в состоянии заниматься бизнесом, у Егора другие заботы, а я… вроде бы втянулась, но все же не до конца. Возможно, мне пока не хватает возраста. Но скоро год, как я веду бизнес, и все еще не привыкла. Каждое утро иду на работу через силу. Заставляю себя.

Дядя говорит все это с улыбкой. Благословляет меня. Вдруг он начинает плакать, но при этом по-прежнему улыбается. Дядя рассказывает, что переживал за меня с момента моего рождения. Именно он забирал нас с мамой из роддома. Полюбил племянницу, как собственного ребенка. Такую крошечную, беззащитную и уже брошенную одним из родителей. Говорит, что жалко было меня — до слез. Он давал маме денег и поддерживал морально в минуты ее отчаяния и одиночества. Он человек непростой, довольно жесткий, не буду скрывать — у него мало друзей и есть враги. До болезни он был совершенно не сентиментальным, но, тем не менее, дядя заменил мне отца. Может, родитель из него не самый лучший, но другого я не знаю и не представляю, как бы пережила юность, кем бы стала без его безусловной поддержки.

Он заверил, что счастлив, потому что сумел дать мне старт. Самое главное для него — уйти с пониманием, что у меня теперь все будет хорошо. Что я не какая- нибудь нищая голодранка-бесприданница, которая бы унижалась перед мужчинами ради денег, позволяла бы себя использовать. Что благодаря ему никто не посмеет обозвать меня приживалкой или нахлебницей. И я достойна намного большего, чем быть пожизненной любовницей. У дяди простая логика, он верит в то, что именно деньги правят миром. Но учитывая ту жизнь, что он вел, да и сам факт того, что он единственный, кто из нашей семьи зарабатывал и кормил нас всех, — не мне с ним спорить.

Теперь я замужем за человеком по большой взаимной любви. И, что по мнению дяди, намного важнее — за человеком, которого одобрил он сам. После беседы с Озерским у него легко на сердце.

Мы обнимаемся и плачем.

Я шепчу: «Спасибо. Если бы не ты, я бы сломалась». Он кивает мне, моя благодарность для него очень важна.

Мои слова дяде — истинная правда, я действительно его люблю, как должна была бы — родного отца, и безмерно уважаю. Поэтому через три месяца именно дяде первому я рассказываю о своей беременности.

Потом Егор обязательно поймет, почему я не сказала ему первому. А пока новость останется нашей с дядей маленькой тайной.

Все случилось внезапно. Я продала бизнес, распределила деньги, после чего мы с Математиком улетели на съемки «Ягненочка», где он сутками пропадал на площадке, а мы с Региной гуляли по городу, общались, загорали и вообще отлично проводили время. Мне очень понравилось в Америке, но возможно, отдыхать с деньгами хорошо практически в любой стране? А потом, по возвращении в Россию, у меня случилась задержка. Первая за всю мою жизнь. Поначалу я решила, что цикл шалит, все же перелет через океан — шутка, что ли? Боялась делать тест. Надежда ведь… надежда бередила душу. Что если… получилось? Вдруг… мы заслужили чудо?

Неделю ходила загадочная и напуганная. Боялась. Страшилась узнать, что это всего лишь сбой в организме, вызванный акклиматизацией. Записалась к врачу. А потом, за несколько часов до приема, рано утром не выдержала, поднялась пораньше и полетела в круглосуточную аптеку. Затем, закрывшись в туалете ближайшей кафешки, сделала тест. Прижала ладонь к губам и шептала «спасибо, спасибо, Господи», пока недовольные посетители периодически дергали дверь. Мысленно извинялась, что занимаю кабинку, просто это важно. Очень сильно важно для меня и моего мужчины. Вышла, вытирая слезы, сжимая кулаки, проговаривая про себя по очереди все известные молитвы снова и снова. Беззвучно шептала губами.

Хотела сразу написать Егору, но позвонила дядина сиделка и сообщила, что тот впервые за неделю пришел в себя. Я бросила дела и поехала к нему.

Дядя действительно был в сознании, когда я забежала в его спальню. Открыл глаза. Так вышло, что я умудрилась прибыть первой — до мамы и прочих родственников. Присела на кровать, стиснула его худую руку и погладила по осунувшемуся лицу. Вздохнула, запрещая себе плакать. Мы всегда знали, что этим закончится, нужно быть сильной. Держаться до последнего. Он сам просил об этом. Я наклонилась пониже и прошептала ему на ухо: «Дядя, я скажу тебе первому. Еще никто не знает. Это большой секрет. Дядя, я жду ребенка от любимого мужчины. От Егора. Представь, он еще понятия не имеет. Пока никто не в курсе, только мы с тобой. Дядя, он обрадуется. Он положит мир к моим ногам».

В ответ мою руку сжали крепко-крепко. Дядя кивнул и улыбнулся.

Где-то через час прибыл Егор, следом отец привез маму, но благоразумно остался сидеть в машине у подъезда. Не оставил себя ждать и дядин старший сын, который не так давно перебрался в Москву. В течение трех часов подтянулись остальные дальние родственники и немногочисленные друзья.

Дяди не стало к обеду. Это был тихий уход в окружении родных и близких — спустя год после постановки диагноза и прогноза врачей «от недели до месяца».

Через несколько наполненных молитвами и робкими мечтами недель УЗИ подтверждает факт здоровой беременности, и я позволяю себе радоваться по- настоящему.

Передо мной тут же открываются два пути. Первый — огорошить бесплодного мужа новостью и, вглядываясь в его глаза, искать тень сомнения в своей верности, найти ее, смертельно обидеться и уйти, хлопнув дверью, обвинив в недоверии и в том, что он совсем не изменился.

Но я ведь не об этом мечтаю. Все эти месяцы мы жили просто прекрасно, говорили по душам на самые разные темы, обсуждали важнейшие для нас обоих вещи. Доверяли друг другу, как никому ранее. Шутили. Вместе путешествовали. Занимались любовью. Битые жизнью и знающие, как плохо может быть, мы крепко держались друг за дружку, и разрушить эти драгоценные отношения счастливой новостью было бы верхом несправедливости и тупости. Поэтому я включаю мозги.

Первым делом, конечно, гуглю. Затем еду в одну передовую лабораторию, где узнаю все доступные нам варианты. Оказывается, тест на отцовство можно провести по крови беременной женщины без прокола живота, но не ранее, чем срок беременности перевалит за девять недель.

О, как я жду эти недели! Считаю дни, мысленно зачеркивая их в своем выдуманном календарике. У моего малыша уже целый месяц бьется сердечко, а его папа ни о чем не догадывается. Но он простит мне эту крошечную ложь. Впереди у нас достаточно времени, чтобы сполна насладиться общим счастьем. Я молчу, как долбанный партизан. Мама, подруги, свекровь — никому ни единого слова. К счастью, ни токсикоза, ни каких-либо заметных изменений в своем теле на первых порах не замечаю. Малыш будто чувствует риски, сидит тихо. Мой муж будет самым лучшим отцом, но нужно сделать все правильно, ведь… он достался нам с малышом после первой больной на всю башку жены.

Егор работает, занимается спортом, совершенно ни о чем не подозревает. С Санни не общается совсем, даже тренажерку сменил, чтобы не пересечься случайно. Меня это беспокоит, но решаю не вмешиваться. Понятия не имею, какая тень легла между парнями, но судя по всему, их дружба не прошла очередную проверку. И у меня подозрение, что инициатором холодности являлся именно Егор. Однажды я задала Математику вопрос, но муж заверил, что я там ни при чем.

Этим чудесным утром я, настроившись, красиво одевшись и накрасившись, бужу Егора пораньше и, пообещав сюрприз, прошу поехать со мной в одно тайное место.

Поначалу он ведет себя беспечно, выглядит заинтригованным, но затем, когда мы останавливаемся около частного медицинского учреждения, слегка напрягается.

Перевожу дух и выдаю на одном дыхании, что нахожусь в положении, и раскрываю цель нашего визита в лабораторию.

Озерский в шоке.

В первые секунды он полностью дезориентирован новостью, причем не злится и не радуется. Понятия не имею, о чем думает. Просто спрашивает:

— Ты уверена?

— На сто процентов, — подтверждаю кивком.

Егор молчит, и я начинаю объяснять, что благодаря современным технологиям можно сделать тест по моей крови без единого риска для малыша. Ждать, правда, целых десять дней, но зато всю оставшуюся беременность душа Егора будет спокойна. Он отрицательно качает головой.

— Не-не. Мы не будем этого делать, — говорит категорично. Улыбается. Но видно, что все еще растерян. — Я просто… не могу сразу поверить, — улыбается смелее, шире. — Дай мне пару минут. Ты меня огорошила. Я… вау, детка, — он треплет свои волосы, откидывается на сиденье, закрывает глаза и шумно выдыхает. — Кажется, мы с тобой натворили чудес. Мы, блин… волшебники, да? — всплескивает руками.

— Ага, Гарри Поттер и Джинни, — он не плачет, но трет глаза. А я не могу удержать эмоции. Я счастлива. Думала, он отреагирует хуже. Он молодец. — Поздравляю.

— И я тебя, Вероника, — наконец-то мы обнимаемся и целуемся. — Спасибо. Это просто фантастика. Черт, — он трет лоб. — Ты посмотри, у меня мурашки по телу, покалывает аж, — поспешно закатывает рукава кофты, демонстрируя загорелые руки, на которых действительно волоски дыбом. Я улыбаюсь, проводя по ним пальцами. Как ежик. — Я хочу маме позвонить. Можно?

— Можно, конечно. Но, Егор… — решаю, что пора вернуться к наболевшей теме. — Давай сначала сдадим тест. Мне скрывать нечего. Я обещаю, что не обижусь.

— Мы не будем маяться фигней. Я никогда не унижу тебя так сильно. Не унижу нас обоих. Малышка, я не просто так на тебе женился. Нам не нужен этот тест. Но мне надо привыкнуть к новости. Дети ведь… всегда являлись для меня непростой темой, я привык к мысли, что достанутся они мне очень тяжело. Придется привлечь донора, решиться на операцию или побегать с бумажками для детского дома. А тут… такая халява. Я… в шоке просто. Я разве заслужил? Так просто?

— Заслужил, конечно, — улыбаюсь я. Беру его руку, зажимаю между ладоней. Наступает моя очередь просить, чтобы смотрел мне в глаза. — Я все узнала и обо всем договорилась. Меня такое тестирование не обидит. Ты справился с моими демонами, позволь мне добить твоих. Я сама хочу сделать этот тест. Хочу увидеть твои глаза, когда тебе вручат результат. Егор, я мечтала об этом моменте с тех пор, как узнала о твоей травме. Я не боюсь. Я клянусь тебе, что не боюсь и понимаю. Столько лет ты давил в себе надежду, тебе трудно принять новость. Но я тебе помогу. Мы сделаем этот тест сейчас, а через десять дней убедимся, что малыш твой, и впереди нас будут ждать совершенно спокойные недели, — я улыбаюсь искренней, широчайшей улыбкой, чтобы у него и тени сомнения не возникло.

Егор тянется за сигаретами, затем смотрит на меня, на пачку, после чего убирает ее в карман.

— А какой срок?

— Почти десять недель. Малыш сделан в США, — киваю ему. — Видимо, перелеты через океан благоприятно влияют на твои травмированные яички, — посмеиваюсь.

— Ух ты. Это что получается, за вторым тоже лететь придется? — начинает шутить, что, безусловно, хороший знак.

— Пойдем, — я глушу двигатель, — обещаю, что не обижусь. Просто есть вещи, которые нужно сделать. Если бы мы друг другу достались сразу, лет в шестнадцать, я бы при упоминании о подобной проверке оскорбилась до глубины души. Сейчас я настаиваю сама.

— Вероника, поехали лучше отмечать мою крутость, — с энтузиазмом. — Я тебе верю. Не бойся, все будет хорошо. Я просто в восторге сейчас.

— Я знаю. Но… наверное, этот тест нужен даже больше мне самой. В том плане, что мне будет спокойнее, если я буду уверена, что ты не сомневаешься. Я, правда, немного опасаюсь, что ты можешь затупить в какой-то момент. Беременные заскоки, — кручу у виска. Чувствую, что начинаю нервничать, спешить, съедать окончания. Эмоции нахлынули, я так рада, что больше не нужно скрывать новость. И еще больше — что Егор верит мне, но одновременно с этим боюсь, что сдамся его категоричности, и об этом придется пожалеть в будущем. — Разве ты хочешь трепать нервы беременной женщине? Я гормонально нестабильна. Егор, ты ведь знаешь, что я могу додумывать и накручивать себя до бесконечности! — он на секунду округляет глаза, услышав первый за почти год намек на мой поступок в прошлом. — А так у меня будет бумага о том, что ты не сомневаешься в силе своих крутых яичек.

Некоторое время он раздумывает, но затем уступает моей настойчивости.

— Ладно-ладно, — поднимает руки, сдаваясь. — Мне пофигу. Фух, — снова притягивает меня к себе и целует уже по-взрослому. Верит мне. И, кажется, начинает позволять себе радоваться.

Мы сдаем анализы и едем отмечать к его родителям. Заваливаемся к ним с кучей шариков, шампанским и тортом в десять утра и кричим, что скоро они станут бабушкой и дедушкой! А те, кажется, ликуют еще больше нас! Следом я звоню своей маме, которая так же очень поддерживает.

Егор перестает при мне курить, и вообще старается по максимуму оградить от табачного дыма. Заботится. Спрашивает много чего — как я себя чувствую, все ли хорошо проходит? Рассматривает фотографию с УЗИ. Будто боится позволить себе верить. Все эти десять дней выглядит беспечным, но анализирует последние месяцы, делая какие-то свои выводы: «А, так вот почему ты настаиваешь, чтобы я был максимально нежным. А я уже расстроился и почти смирился, что теперь у нас всегда будет такая скукота в постели», или «значит, ты поэтому отказалась в прошлый раз есть роллы, а не потому, что выпендривалась» и все в таком роде. Мыслительный процесс не остановить.

Через десять дней мы снова в клинике, Егор смотрит на бумагу с результатом и пожимает плечами. Он снова не удивлен, хоть и ответ на этот раз — противоположный предыдущему.

— Только имей в виду, заслуги твоей здесь немного, — говорю ему предельно серьезно.

— В каком смысле? Вот щас не понял, — он снова сморит на результат, и мне становится смешно.

— Дело во мне. Это я молодец. У меня супер-яйцеклетки, знаешь, уж они своего не упустят. Я тебе раньше не рассказывала, чтобы не обнадеживать раньше времени, но теперь можно — у меня очень хорошая репродуктивная система. И уже если кому-то и суждено забеременеть в твоей ситуации, то только мне, — показываю на себя двумя большими пальцами.

Он крепко обнимает и целует меня. А я плачу от радости, потому что сейчас, уверена, ни у его мамы, ни у кого-то еще не возникнет даже мысли, что он несчастлив со мной.

Беременность проходит легко и беззаботно. Все анализы, проверки — как по учебнику. Чувствую себя свежей и прекрасной, лишь животик растет, да грудь наливается. Но роды на тридцать седьмой неделе застают врасплох. Утром я, как обычно, чувствую себя превосходно, но в обед внезапно отходят воды, а Егор, как назло, в Питере по работе. Мы с Лесей и Сашей у меня дома, собираемся ехать по магазинам. Леся тут же звонит Санни, который ее привез и еще не успел далеко отъехать, тот незамедлительно возвращается и на всех парах мчит нас в роддом.

Все происходит стремительно, не давая мне возможности осознать происходящее. Схватки идут одна за другой, сохранять нет ни малейшей возможности, врачи едва успевают померить мне давление, как отправляют на кресло. Пока идут потуги, вокруг, по ощущениям, скапливается половина врачебного коллектива больницы. Все серьезные, хмурые, переговариваются, и мне от этого становится страшно.

Мальчик идет быстро, по разговорам понимаю, что делаю что-то не то, стараюсь изо всех сил, а затем его достают и плюхают мне на живот. Теплого, родного, но совершенно крошечного.

— Крепенький, не реви, — говорит мне акушерка, хлопая по плечу и подбадривая. Его пеленают, прикладывают к груди, дают поцеловать, а затем уносят.

Пишу Егору рост и вес, а сама реву без остановки, не понимая, почему все сложилось именно так, стараясь разобраться, где допустила ошибку, спровоцировавшую ранние роды. Он такой худенький, маленький, беззащитный. Я просто не могу остановиться.

Первой в роддом приезжает свекровь, причем звонит мне, что на месте, буквально через полчаса, как я отправила смс Егору. И когда меня переводят в палату, она сразу же приходит навестить. Медсестра спрашивает, устала ли я, хочу ли поспать, но я не понимаю, когда могла бы успеть устать, все случилось так быстро. Я просто в шоке. В последние недели так много читала про роды и о том, как себя нужно вести во время процесса, но когда началось — ничего не смогла вспомнить из усвоенного материала.

— Поздравляю, Вероника! — говорит мне свекровь, крепко обнимая. — Я его уже видела. Красавчик, глаз не отвести. Очень крепкий мальчик!

— Ма-а-аленький, — реву я навзрыд, опасаясь, вдруг она начнет ругать меня.

— Ну и что? Догонит! Давай, возьми себя в руки. Ты молодец. Девочка моя, ну чего ты плачешь? Вспомни Егора, он родился еще меньше, а потом каким вымахал, а?

— Вы уверены? — я всхлипываю.

— Я — уверена, — заверяет она меня с улыбкой. И ее уверенность действует фантастически успокаивающе. — Ну вот такие все Озерские — вечно торопятся. Что Дима, что Егор, что Регина. И мальчик наш той же породы. Ну все, деточка, успокаивайся и настраивайся на счастливое материнство. Понимаю, что для тебя все произошло неожиданно, но лично я — вообще не удивлена. С Региной так же корила себя, как и ты сейчас. С Егором уже была абсолютно спокойна. Вот и молодец, дочка. Вытирай слезы. У тебя сейчас начинается совсем другая жизнь, нет времени раскисать, — я улыбаюсь, и она продолжает меня подбадривать. Стопроцентная, безусловная поддержка свекрови насыщает силами. Она тараторит без остановки: — Вот представь, каково мне было, когда Егор занимался этим жутким спортом! Сижу на соревнованиях, глаза руками закрыть хочется, но смотрю, потому что прятаться не положено — парни вокруг здоровые, удары у них по силе — невероятные. Он дерется. То его бьют, то он в нокаут отправляет. Смотрю на него и думаю, как такой мужик мог вырасти из такого крошечки? — я уже смеюсь. Смеюсь сквозь слезы. — Вот и слава Богу. Я тебе из дома фотографию бирки Егоркиной пришлю. И фото его самого в роддоме. Сравним как раз.

— Спасибо вам огромное.

— Да не за что. Егор очень волнуется, услышал по голосу, что ты плачешь, попросил присмотреть. Я ни на секунду не сомневаюсь, что все будет прекрасно. А сейчас отдыхай, поспи немного. Егор отзвонился, что уже взял билет и приедет ночью, а навестит вас уже рано утром.

— Он написал, что любит меня.

— А ты поздравь его. Прямо сейчас. Это нужно сделать, дочка. Я с ним уже поговорила, чтобы не волновался сверх меры. Вы большие молодцы!

Выписка проходит просто потрясающе. Столько людей приехало… Со стороны Егора — так и вовсе человек тридцать, в том числе Леся с Санни. Последний, правда, выглядит смущенным, первым подходит к Озерскому поздравить, и тот протягивает ему руку. А потом парни быстро, но крепко обнимаются. Нет только Колиной сестры и ее родителей, но никто, если честно, не расстраивается. Мой отец тоже присутствует, но держится, как обычно, в стороне. Если с мамой мы помирились, то на наши с Павлом отношения вряд ли что-то повлияет и изменит их в лучшую сторону. Тем не менее, мне приятно, что он видит меня такой. Счастливой. На своем месте, которое обожаю. Его заслуги в этом нет. Скорее, я стала счастливой вопреки.

Мальчик хорошо кушает и быстро растет. Перед выпиской врачи провели все необходимые тесты и, помимо мелочевки, не нашли к чему придраться, поэтому у меня нет ни единой причины грустить. Егор же все последние дни выглядит перманентно польщенным.

Домой едем втроем. Математик за рулем, мы с малышом позади.

— Ничего не могу поделать, — говорит Егор, поглядывая в зеркало заднего вида, — меня до сих пор потряхивает. За премьеру «МейнМембер» так не переживаю.

— А что за нее переживать, если после предварительного показа все критики в восторге? — подмигиваю ему. — Вот. Егор, посмотри только: везем домой результат наших переглядываний с балконов. Такой красивый ребеночек получился.

— Ну, скажем, не только переглядываний… — заводит он свою привычную пошлую шарманку.

— Эй! Ты и вправду нервничаешь.

— Ага. У меня в голове не укладывается, что у меня есть ребенок, и нам без проблем разрешили его забрать домой. Так просто. Никто не препятствовал.

Мне становится смешно. И одновременно с этим — очень спокойно.

— Когда летим за вторым? Мне понравилось, — с переднего сиденья Егор дотягивается до моей руки и сжимает ее.

— Дай только дух перевести, — смеюсь в ответ, а сама думаю: с тобой — хоть на край света.

«Впервые за много месяцев оставшись наедине с собой, я осознал, что у меня нет совершенно никакого выбора. Вообще, выбор, если по-честному, — это иллюзия. Какую бы дорогу ни предпочел, точка назначения не изменится. Чтобы доказать свою любовь, я должен умереть. Это ее условие. Наша игра «на слабо», наконец, достигла финиша. Прекратить наши отношения, зависимость, которая для меня — воздух, — также подобно смерти. У меня нет выбора. Двадцать семь лет — идеальный возраст для того, чтобы оборвать существование. Нужно только докурить эту пачку сигарет. Зря, что ли, покупал?

Единственное, что меня держит на земле — это начатая пачка сигарет. Но ведь скоро она закончится, не так ли?

Дописано позже:

Ну что ж, вот и последняя. Гриша, действуй.

Беру ее и выхожу на балкон. Курю. Размышляю. И грустно одновременно, и радостно, что вся эта бредятина скоро закончится. Потому что так жить, как я все эти годы — попросту невыносимо. Природа внутри меня бастует. Даже она, пренебрегая инстинктом самосохранения, согласна пойти по пути наименьшего сопротивления.

На балконе напротив стоит девушка, которую вижу впервые. Просто одна из тысячи. Но отличается от всех тем, что замечает меня. За последний год я превратился в бледную копию себя прежнего, похудел килограммов на двадцать, осунулся, взгляд полудохлый. Утратил все моральные и этические принципы, на которые опирался по завету родителей. Меня давно стараются не замечать, а вот она — почему-то видит. А потом… зачем-то улыбается и машет. Искренне. Она не знает меня. Понятия не имеет, как я жил эти годы и что собираюсь сделать через минуту.

Она из другого мира. Другой реальности. Той, где счастье возможно. Я отворачиваюсь, после чего возвращаюсь в квартиру, чтобы завершить начатое. Довести до конца эту больную игру, без участия в которой перестал себя помнить.

Стою посреди зала.

Почему-то сомневаюсь.

«Выбор — иллюзия. Какую бы дорогу ни выбрал, точка назначения не изменится». Да?

Или нет?

Почему она меня заметила? Простояв вот так минут двадцать и не имея в пачке ни одной сигареты, я вдруг, понятия не имея зачем, возвращаюсь на балкон и машу незнакомке в ответ. Она удивляется перемене моего настроения. Колеблется. И снова улыбается. И от ее искренней улыбки вдруг кружится голова. Как мало, оказывается, иногда нужно человеку. И в то же время, так чертовски много.

Зачем-то улыбаюсь ей в ответ. Давно этого не делал, а тут — во все тридцать два. Этой женщине. И мысленно повторяю вопрос:

Так да или нет?

Что если спросить у соседки?»

(с) Божий Ягненочек. История о надежде и второй любви, которая иногда бывает во сто крат сильнее первой.