* * *

Чудесный подарок, вот только у меня две проблемы: первая — права-то есть, но за шесть лет я была за рулем аж ноль раз, и тренироваться на громадном дорогущем «Гелендвагене» немного страшновато. И вторая — мобильный лежит рядом, Егор ни разу не написал за вечер, не поинтересовался, где я. Значит, снова с женой. Обычно он всегда мне пишет, например: «хочешь курить?», это означает — он будет курить, а я смотреть со своего балкона.

Некоторые мужчины несут свет, с ними — как на крыльях! Другие — разрушают, но делают это до того сладко, что невозможно отказать себе в запретном удовольствии. А такие, как Егор? Разрушают себя, делают счастливой другую, тогда как именно от них хочется и первого, и второго.

Как ни странно, но машина придает мне уверенности в себе. Мне хочется познакомиться с Ксюшей поближе и понять, чем она его так зацепила.

* * *

Следующим же вечером мы с Сашей на ее «Опеле» катаемся по пустой парковке торгового центра. Вернее, я нарезаю круги неправильной формы, Саша на меня ругается, когда делаю что-то не так, в итоге мы ссоримся, я выхожу из машины, хлопаю дверью и заявляю, что домой доберусь пешком.

— Да стой ты, Веро! — бежит она за мной. — Что за детский сад? Извини, если сказала грубо.

— Очень грубо! Ты истеричка! Я тебе помогала, когда мы учились шесть лет назад вместе, а теперь что? Я, считай, сдала за тебя тесты, которые ты даже не открывала перед экзаменом! Да, не была за рулем давно, растерялась — и все, ты готова прибить уже?

— Прости, дурацкий день. Сорвалась на тебя. Давай поедем ко мне или к тебе, выпьем бутылочку вина и поболтаем о мужиках.

Я согласна с Сашей, на сегодня хватит. Мы обе устали на работе, да и учитель из нее кошмарный. Лучше я оплачу дополнительные курсы в автошколе.

— А поехали! Делать все равно нечего больше, — соглашаюсь, отвечая на ее объятия еще более крепкими.

— Позовем Ксюшу Озерскую? Егор уехал на мальчишник в Сочи, ей одной скучно.

Я столбенею. Чертова сила мысли. Да не так быстро же!

— Зачем?

— В последнее время мы снова сдружились, вместе ходим по магазинам. Она помогает Полинке готовиться к свадьбе. Мы, кстати, тебя всегда приглашаем.

— У меня рабочий день, я не могу вдруг уехать во вторник утром выбирать форму бокалов или оттенки теней для подружек невесты! — закатываю глаза, Саша начинает смеяться. Это наши с ней общие шутки, Полька уж очень придирчива в выборе каждой мелочи, касающейся предстоящего праздника. Иногда она переходит границы, и мы включаем режим «терпеть из последних сил ради многолетней дружбы».

— В это время меньше всего народу. Ладно, так к тебе или ко мне?

— К тебе, у меня бардак. Ты — ладно, но перед Ксюшей стыдно.

— А, ну окей. Кстати, ее муж съехал из квартиры напротив?

Ее муж.

— Не знаю, давно его не видела, — я лгу из-за него лучшей подруге.

* * *

Долго я не знала, что мамин лучший друг, который иногда оставался у нас ночевать и подкармливал меня шоколадными яйцами — мой биологический отец, потом догадалась. Сразу после этого мама сообщила, почему мне нельзя о нем никому рассказывать.

Многие годы мама придумывала все новые и новые оправдания его поведению: бесконечные причины не бросать первую семью ежегодно сменяли друг друга, метания перестали задевать женское самолюбие, любовь одновременно к двум женщинам — превратилась в норму. Та, первая, тоже знала о нашем с мамой существовании. Один раз она приехала ко мне в школу, представилась тетушкой и подарила куклу Барби. Смотрела очень внимательно, жадно разглядывала каждый миллиметр моего лица. Убрала выбившуюся прядь моих волос за ухо и улыбнулась. Тогда я не задумывалась о том, чего ей стоила эта улыбка. Сегодня же, видя весь вечер перед собой беременную, святящуюся счастьем Ксюшу, я сполна прочувствовала на себе значение слова «агония».

Когда мне было лет тринадцать, один взрослый мальчик, увидев меня в парке с подружками — мы занимались танцами на открытом воздухе — подошел и ни с того ни с сего наговорил гадостей, обозвал последними словами. Я и раньше слышала матерные выражения, я ж училась в обычной школе, но впервые их значение относилось к моей персоне. Оказалось, это мой старший брат по отцу. Не думайте, что любовницам живется сладко, не ставьте крест на их детях.

Слепая бездумная страсть моих родителей друг к другу, запретная, никому не нужная, принесла много горя обеим семьям. С этим мальчиком — Стасом — мы бы никогда не стали врагами, не поведи наш отец себя последней скотиной. Стас и сейчас иногда появляется в моей жизни с целью напакостить, от нечего делать, обвиняя в своих бедах сам факт моего существования. У него вообще, на мой взгляд, имеются некоторые проблемы с психикой.

Ксюша мне не понравилась, и да, это чисто субъективное мнение. Уж слишком уверенная в себе и категоричная. Я даже рассказывать о ней не хочу. Не могу. Но домой я прибыла в состоянии ступора и желания размазать Егора по стенке. Он беззлобный и запутавшийся, но, со своей нерешительностью, ведет себя ничем не лучше моего отца. Поэтому, когда через час он вместо того, чтобы отрываться на мальчишнике, позвонил мне и пригласил покурить «с ним» на балконе, я не смогла сдержаться и попросила исчезнуть из моей жизни немедленно и не трепать больше нервы. Он обалдел и даже замолчал на несколько секунд. После чего произнес:

— Почему? — искреннее не понимая моей категоричности. — Что-то случилось?

— Мне потом плохо, — честно призналась. — После нашего общения. Я будто… покрываю тебя.

Я сегодня в прошлое вернулась! Мне надоело стыдиться и скрывать отношения с мужчинами, будь это отец, любовник или друг! Я достойна большего!

— Ты выпила, что ли?

— Немного вина… неважно. Бокал или два. Егор, я сегодня весь вечер провела рядом с Ксюшей. Это сложно. Слишком для меня сложно. Моя самая близкая подруга дружит с твоей женой, а я им лгу, что не общаюсь тобой, тогда как мы ежедневно на телефоне!

— Мы не делаем ничего плохого. Ты — точно не делаешь. А свою карму я несу сам, — он произнес резковато, но не переступая границ.

Мне не нравится, что мы уже несколько раз ссорились и мирились, потому что это сближает людей. А сближение с женатиком, таким, как Егор, ничего, кроме проблем, не принесет. Он тратит мое время. Вместо того, чтобы развлекать его, я могла бы сходить на свидание с каким-нибудь другим парнем, потенциальным женихом.

— Ты заставляешь меня поступать плохо.

— Ты — мой единственный друг.

— Знаешь что, Егор? Хочешь услышать правду от друга?

— Ну, давай. Чувствую, ты не ограничилась двумя бокалами. Я весь во внимании, Вероника. Жги.

— Посмотри на себя со стороны. Хотя бы на минуту. Ты классный. Правда, классный. Настолько, что единственное, о чем я подумала, увидев, как ты занимаешься сексом с другой женщиной — «хочу оказаться на ее месте». Ты умный, веселый. Иногда ты даже кажешься чутким — правда, очень редко. Но все эти качества никогда не перевесят твоего поведения.

— Какого поведения?

— Непристойного! Алкоголь, наркотики, беспорядочные связи… спорю, ты даже сейчас под кайфом. Я вообще не знаю, бываешь ли ты не обкуренным хоть когда-нибудь!

— Вообще-то бываю.

Я вздохнула.

— А ты никогда не задумывался, что, может, твоя жена потому и забеременела от другого, потому что, прости Егор, но от тебя — просто страшно. В нас, женщинах, на уровне инстинкта заложено рожать от здоровых самцов, а ты не бываешь здоровым. Егор, ты мне понравился с первого взгляда, но чем больше я узнаю тебя, тем меньше мне хочется продолжать это делать.

— Вот сейчас было жестоко, — сказан он с улыбкой, но я понимала, что попала в цель и сильно его задела. Я отыгралась на нем за поведение отца и Стаса. Нахлынули воспоминания, я не смогла с ними справиться.

— Ты мог бы стать особенным мужчиной, но вместо этого — ты не больше чем веселая компания на одну ночь. Пару раз мне казалось, что я вижу тебя настоящего, но потом я поняла, что идут дни, недели… а ничего не меняется. Я действительно тебе друг, и я не собираюсь смотреть, как ты снаркоманиваешься за окном напротив.

— Это всего лишь трава.

— Это всего лишь твоя жизнь, твой выбор, и не впутывай в него меня, пожалуйста. Как разведешься — позвони, проведем жаркую ночь вместе, если у меня по-прежнему никого не будет. Но если ты хочешь большего — а ты хочешь, иначе бы не убивался по поводу измены Ксюши — то будь добр, покажи это. Иногда, чтобы всплыть на поверхность, нужно оттолкнуться от дна ногами. Вот оно дно, Егор. Отталкивайся. Считай, что меня у тебя тоже больше нет, — и я положила трубку. А потом посчитала: мы есть в жизнях друг друга почти два месяца. Оказывается, этого достаточно для того, чтобы привыкнуть к человеку.

Мистер Математик

Привет, блог.

Это снова я, ваш бессменный писатель-написатель — наркоман-Егорка.

Моя бабушка — та, что филолог — всегда говорила, что если ты нюхаешь кокаин дважды в месяц, то ты творческий человек, которому естественно необходимо расслабиться, если чаще — у тебя гребаные проблемы, парень. Так вот, у нее были проблемы, у меня — нет. Пока — нет, но перспективка нерадостная.

Ваши комментарии к блогу прочел, обдумал. Отключил. Затем снова включил. Пишите, почитаю. Пусть даже лично я далеко не со всем согласен.

— Вероника, ты где? — говорю сразу, как только слышу ее «Что тебе нужно, Егор?» в трубке. Верните мне добрую милую Веронику, кто успел подменить мою терпеливую соседку этой стервой?

— На работе, — в ответ голос, холодящий кровь в жилах. Настолько ледяной, что я едва не зарабатываю себе отит, услышав эти два слова. Ну нифига себе.

— А что ты там делаешь? — спрашиваю наигранно весело.

— Людей хороню.

Шуточки, блин. Она снова в ударе.

— Ха-ха, — отвечаю, только смех не радостный. — Надо поговорить.

— Поговори с женой.

— Поговорил. Теперь с тобой хочу. Ты на меня все еще злишься?

— С какой стати? Ты мне вообще кто, злиться на тебя еще, — но трубку не кладет. Она немного не в себе, волнуется или нервничает. Буду польщен, если из-за меня.

— Можно я приеду?

— Зачем?

— Это важно.

— Для кого?

— Для меня. Веро, я не буду тебе мешать. Мне не помешает друг и немного тверка. Можно объединить, — ты мой островок добродетели, и ты от меня никуда не денешься, сегодня я причалю. — Ладно, шутки в сторону. Я соскучился. Я привык к тебе.

— Егор, это делается так. Открываешь телефонную книгу, находишь в списке мой номер, нажимаешь «удалить». Отвыкаешь.

— Я неделю не курил дурь, все это время я сижу один в квартире напротив твоей и работаю. Это правда. Просто выпей со мной кофе, и я уеду. Просто поговори со мной о какой-нибудь фигне. Можешь повторить все то же самое, что сказала неделю назад по телефону. Плевать.

Она громко вздыхает в трубку. Сдается.

— Я угощаю, — продолжаю давить.

— Егор, приезжай, но потом не жалуйся, — Вероника по-прежнему говорит резковато, но меня это мало интересует. Я хочу увидеть кого-то, кто верен своим принципам, и снова поверить в людей.

— Я жду адрес смс-кой.

— Может, все же вечером? — немного смягчается.

— Я хочу побыть с кем-то не из моего мира. С тобой. Пожалуйста. Ну что мне сделать, чтобы ты сменила гнев на милость? Это ведь не сложно — сказать мне, где ты, дальше я все сделаю сам. В конце концов, я могу тихо посидеть позади тебя, пока ты трудишься, и с удовольствием полюбоваться твоим восхитительным затылком.

— Ладно, — крепость пала, противник капитулирует. Но заметно, что решение дается с трудом. Вероника диктует адрес. — Увидишь вывеску — не пугайся, я внутри здания. Сразу проходи в кабинет, я поставлю тебе табуретку в уголке.

Когда я подъезжаю к нужному дому, осознаю, какой идиот. Это бюро ритуальных услуг! Боже, у нее кто-то умер, а я ей названиваю без остановки и намекаю, что меня ломает. Как не вовремя. Я ведь даже не спросил, как она себя чувствует, что происходит в ее жизни. Понятия не имею, чем она занималась последние дни. Может, у нее горе? Она ведь как-то упоминала, что дядя болеет. Возможно, не только мне единственному хреново живется на этом свете? Принять это непросто.

Некоторое время стою перед зданием, рассматривая надпись «Тихие поляны», переминаюсь с ноги на ногу. Идти туда не хочется. Да и одет я неподобающе, джинсы и черная майка, но скорбной последняя от окраски не становится, так как украшена надписью. Надо было рубашку надеть, собирался в спешке. Я ж не думал… А мог бы спросить. Обычный вопрос «как ты?» — часто спасает от многих неудобных ситуаций.

Окей, захожу. Может, ей поддержка не помешает? Ну там плечо мужское.

А если там толпа ее родственников? Ох бли-и-ин.

Как только оказываюсь в помещении, один из работников сразу замечает меня и перенаправляет в соседнюю комнату, где происходят то ли поминки, то ли прощание… Кто-то вещает за кафедрой. Вероники среди присутствующих нет, поэтому прохожу дальше, ловя на себе несколько любопытных взглядов. Припоминаю: она сказала, что будет в кабинете. Возвращаюсь в коридор, где приходится объяснить… хм, менеджеру, что мне нужна Вероника Михайлова, и что она меня ждет. Тот, наконец, понимающе кивает и указывает на дальнюю дверь.

Три раза стучу, тяну на себя, но кто-то меня опережает и внезапно толкает дверь изнутри, которая распахивается, едва не прилетев мне по лбу. Навстречу вылетает незнакомый мужик, был бы повыше и посильнее — снес бы меня. В итоге мы цепляем друг друга плечами, он что- то вякает, я оглядываюсь, собираясь ответить, но вовремя вспоминаю, что за мероприятие развернулось за стенкой и, вероятно, он на нервах. Прощаю его.

Наконец захожу в просторный кабинет, в котором слева от громоздкого резного стола ручной работы и по правую сторону от нескольких гробов стоит моя Вероника. А на груди у нее бейджик. Внезапно до меня доходит смысл фраз, что она «бывший инструктор по фитнесу и питанию» и «хоронит людей». Мои брови ползут вверх. Веро в строгом черном костюме, прямые еще более черные, чем одежда, блестящие волосы распущены по плечам, в искусственном освещении ее кожа кажется мраморно-белой и жуткой. Губы, напротив, яркие, словно искусанные. Соседка выглядит… неживой. Вампирша.

— Ой, бл*ть, — вырывается тихое у меня. Я надеялся, что она не услышит, но девушка слышит, выражение ее лица становятся испуганным, уголки губ опускаются, как у ребенка, которого жестоко и несправедливо обидели, на глаза наворачиваются слезы. В следующую секунду стойкая непоколебимая Вероника начинает рыдать. Навзрыд. Закрыв лицо ладонями. Она опускается на корточки у своего пафосного стола, захлебывается, и я бросаюсь к ней. Поднимаю, обнимаю, помогаю сесть в здоровенное мягкое кожаное кресло, в котором она тонет. При необходимости в него можно усадить двух с половиной Вероник. Теперь девушка кажется еще больше похожей на героиню молодежного готического сериала.

— Веро, ты что? Я тебя опять обидел? Устроила тут ливни-водопады.

— Он, — она плачет, — он меня так же только что назвал. Прости. А потом ты зашел и назвал, и нервы сдали. Я сей-час успо-успо-коюсь, — она заикается. Ее слезы ранят, я всегда таким был, не могу выносить девчачьи рыдания.

— Как назвал? — не понимаю.

— Как ты, — плачет.

— Как я? Ты о чем вообще?

— Ну «бл*дью», — она захлебывается.

— Чего? Я тебя так не называл, это присказка вырвалась. У тебя такая задница классная, я думал, ты с гантельками приседаешь в обтягивающих шортиках, ну знаешь, в которых половина булок видна, а ты тут бледная, как смерть, будто только вылезла, — киваю на гроб у стены, — из ящика.

Она улыбается сквозь слезы. Пункт «А» — привести девушку в чувство — выполнен. Переходим к «Б».

— Мне больше нельзя с гантелями приседать, у меня колено больное. Скоро она обвиснет и не будет даже задницы, — плачет еще сильнее. Ох, ептить.

— Кто тебя назвал этим нехорошим словом? — прищуриваюсь. Заставляю ее поймать мой взгляд. Я на корточках перед ней, смотрю снизу вверх. Она сжимает губы. Меня бросает в пот, очередной отходняк не вовремя. Встряхиваю головой. — Ну?

— Да ничего, я уже поставила его на место, — она начинает вытирать глаза. — Зря ты приехал, теперь ты знаешь мой самый страшный секрет. У многих людей я ассоциируюсь с горем, теперь и у тебя буду. Егор, перестань так смотреть, все нормально. Извини за слабость, иногда случается даже у меня.

— Ага, я вижу, что нормально. Этот хрен, с которым я столкнулся в дверях, что ли болтает не по поводу?

— Я уже послала его, ага. Такой мудак, Егор, ты даже не представляешь себе. Жену на днях закопали, а ко мне яйца подкатывает. Поцеловал, — она трет губы. — Ублюдок. Пришлось пнуть его, он психанул. Боже, ужас какой. С кем мне приходится иногда работать.

— Он тебя поцеловал, а потом обозвал? Да ладно, — поднимаюсь и иду к выходу, она кидается за мной.

— Озерский, да брось, я правда постояла за себя. Забудь. Эй! Ты что делаешь?!

Но я уже в коридоре, захожу в зал, где люди плачут и прощаются, и быстро нахожу взглядом того, кто мне нужен. Он стоит у портрета молодой женщины, глаза закрыл, будто молится. 0*уеть.

Вероника появляется следом и шипит мне на ухо, чтобы успокоился. Не время и не место. Но я не человек-эмоция, склонность к необдуманным поступкам — один из немногих недостатков, которые ко мне не относятся. Все глупости я себе разрешаю сознательно, и последствия мне известны.

Вероника исчезает на пару минут, затем возвращается и накидывает мне на плечи пиджак с чужого плеча, застегивает пуговицы на груди.

— А вы с какой стороны? — подходит ко мне милая старушка.

— Он со стороны персонала, — вежливо отвечает Вероника.

— А, понятно. Жаль, я подумала, возможно… Лидин друг или… больше. Было бы подарком, — вздыхает она, поглядывая на этого ублюдка в нескольких метрах от нас.

— Мои соболезнования вашей утрате, — только и успеваю проговорить, она кивает, а потом крепко обнимает меня, вцепляется в плечи. Ее искреннее горе раззадоривает еще сильнее. К моей соседке минуту назад приставал не кто иной, как муж усопшей. О Господи. Вероника пытается утащить меня обратно в кабинет, но ее вовремя отвлекает менеджер по какому-то важному вопросу, что окончательно развязывает мне руки. С самого утра меня бесит абсолютно все, я курил на балконе, смотрел на пустые окна напротив и думал о том, что, возможно, Веро — единственный человек, которого я бы хотел сейчас видеть. Да, она бы меня не раздражала.

Она бы могла не выпендриваться полчаса по телефону, а позвонить первой и поделиться, что ей угрожает опасность. Вообще-то, я к ней относился как к другу, делился важным, она могла бы сделать то же самое. Хм, может, и сделала бы, если бы я хоть раз о чем-то ее спросил.

Как только этот хрен выходит на улицу покурить, я догоняю его у машины. Спрашиваю сигарету, а когда он оборачивается, ударяю по башке так, что он впечатывается мордой в крышу собственной тачки. Он сгибается, хватается за нос, что-то ошарашенно мямлит. Он пытается обороняться, но оценив ситуацию, понимает, что выгоднее бежать. Позади шаги, нас догоняет Вероника, одновременно перекрывая путь к отступлению. Девушка ахает.

— Извиняйся, — говорю.

— Перед ней, что ли? — кивает на мою соседку. — А ты вообще кто такой? — пытается оглядываться, чтобы позвать на помощь, но некого, все внутри. А со стороны улицы нас не видно.

Предпринимает попытку сопротивляться, но не зря мы с Санни еженедельно устраиваем спарринги, офисный сорокалетний хмырь с пузом для меня вообще не проблема.

— Извиняйся вежливо, иначе на коленях будешь, — выкручиваю ему руку так, что он краснеет.

И тут я поднимаю глаза на Веронику и слегка удивляюсь. Она не испугана, не возмущена. Стоит, скрестив руки на груди и властно на него смотрит. Не осуждает мои действия. Наслаждается каждой секундой. Вот теперь узнаю ее: смелая, моя любимая бесстрашная соседка.

— Я жду, Август Рихардович. И, пожалуйста, искренне. С душой, — говорит ему жестко. Я улыбаюсь и подмигиваю ей, она делает вид, что не замечает. — Вы думали, дяди нет, так за меня заступиться некому?

— Я тебя похороню, тварь, — шепчет он мне, — ты не знаешь, с кем связываешься!

— Озерский Егор Дмитриевич, паспортные данные, — диктую их вслух на память, — буду ждать с нетерпением кровавой мести. А щас извиняйся.

— Извини! — вякает он.

— Извините, Вероника Павловна, больше не повторится, — учу, как правильно. Он старательно повторяет. Оказывается, как умеет просить прощения, молодечик. — Отлично.

— Прощаю, но чтобы больше такого не было! У меня в кабинете камеры, если не хотите, чтобы я передала записи в полицию и родственникам — больше не подходите даже. Оставшиеся вопросы решим по телефону.

Перед тем, как сесть в машину и уехать, он внимательно смотрит на меня, запоминает лицо. Я выдерживаю взгляд. Пусть пороет информацию, у моей семьи такие связи, что пикнуть побоится, по крайней мере, пока правящая партия не поменяется. А как только его «Ауди» отъезжает, говорю Веронике:

— Камер нет?

— Они не работают. После ремонта что-то не доделали в проводке. Надо починить.

— Надо. Я займусь. Опасное у вас тут место.

— Отказываться от помощи не стану. Если честно, я не справляюсь со всем навалившимся. Очень много работы, люди, что в моем подчинении — совсем меня не боятся. Опаздывают, вовремя не выполняют обязанности. Мне кажется, Ольга Валерьевна из бухгалтерии подворовывает, а я не могу набраться смелости и спросить у нее напрямую.

Я обнимаю ее одной рукой за плечи, чуть наваливаюсь весом, чтобы она ойкнула, пытаясь меня удержать. Улыбается.

— Егор, тебе не стоило этого делать, он опасный человек, — говорит полушепотом.

— Я тоже опасный, — отвечаю предельно серьезно, но она вдруг начинает смеяться, что неприятно царапает по самолюбию. Я хмурюсь, но развивать тему не хочется: — Ты до скольки работаешь?

— Мероприятие закончится — и свободна. Иногда у нас выкупают зал, когда не хотят приглашать домой, у нас есть соглашение с соседним рестораном… Где-то около трех.

— Так я посижу с тобой?

— Выглядишь неважно, — она поворачивается и гладит меня по вискам, вытирая ладошками пот. А я прикрываю глаза от удовольствия, мне не хватало вот такой незамысловатой женской ласки. Не секса, не совета. А просто нежного прикосновения. Она хмурится: — Егор, у Ксюши всегда будет ее родной малыш, она уже не одна. Это счастье. Правда. Мне мама рассказывала, что, даже оставшись одной с младенцем на руках, она чувствовала, как внутри тепло и приятно. Откуда-то берется невероятная сила, смелость. Желание спасти своего ребенка перекрывает любые страхи. Ксюша, если она не болезная, конечно, справится ради него. А ты один. Сейчас один, и потом будешь один тонуть в собственной лжи. Если малыш твой, она с помощью него на тебе еще отыграется за эти месяцы, вот увидишь. И не говори мне, что ограничиваешься марихуаной. Дальше будет хуже.

— Так я посижу с тобой? — упорно повторяю.

— Посиди.

Обещанную табуретку она мне не предлагает, мстя за завтрак на полу кухни. Когда спрашиваю: ничего, если полежу в одном из ящиков и подремлю — нашел подходящего размера, выпучивает глаза и крутит у виска. В конце концов мне выдают подушку, и я сажусь в углу комнаты, прикрываю глаза, пока она работает за компьютером и принимает клиентов. При мне приходят двое.

Вероника

Егор наломал дров, подкараулив Августа на парковке и разбив ему нос, и хвалить его за это — неправильно. Но… как же не хвалить? То чувство, что я испытала, когда за меня заступились перед кошмаром моей юности — стоило многого. Если бы не железная поддержка мамы и дяди, я бы сломалась в то время, не выдержала позора. Превратилась бы в ходячее бледное чувство стыда, а потом исчезла безвозвратно. Испарилась бы я в семнадцать лет. А теперь — посмотрите на меня: сижу за компьютером, нога на ногу закинута, спина прямая, как спица. Заполняю договора на поставку, параллельно переписываюсь с одной фабрикой, которая хочет заключить с нами договор. Вполне реальная. Настоящая. И даже, самую малость, — счастливая.

Кажется, я отомстила. Отрываюсь от монитора, смотрю перед собой, а внутри — ликую! Вибрация внутри чувствуется. Ох. Пусть мелочной и банальной физической болью, пусть с помощью Егора, но унизила Августа. До последнего не верила, что Математик не испугается, он, конечно, заливал, что они с другом в каком-то году какие-то медали получали по боям без правил, но лапшу эту я с ушей снимала так же быстро, как он вешал.

Сидит сейчас в углу кабинета с мобильным, рубится в какую-то стрелялку да поглядывает на меня периодически. Как символично: у его жены — успешный свадебный салон, у меня — похоронное бюро. Она — праздник, я — печаль. Она дарит людям лучший день в их жизни, я… провожаю с миром. Боже, я во всем ей проигрываю, затей мы вдруг соревнования. Мне даже кажется, что Саша снова стала дружить с Ксюшей потому, что я согласилась на эту работу. «Хорошо, что ты уволилась, от тебя в прямом смысле веяло смертью», — никогда не забуду ее слова, когда мы праздновали мое поступление в колледж и смену работы шесть лет назад. А теперь у Саши есть Ксюша, а у меня есть Егор. По крайней мере, сегодня вечером.

— Мадам, уже полчетвертого, — говорит он мне недовольно.

— Сейчас, еще немного осталось. Ты, кстати, можешь не ждать.

— Я знаю, что я могу не ждать, — отвечает сквозь зубы, впрочем, уходить не торопится. Зачем- то же приехал и сидит позади, затылок рассматривает, как и обещал. Волнительно. И даже подругам не расскажешь, не поделишься. Может, солгать, обозвав его другим именем? Придумать легенду, что познакомилась в метро с парнем? За эту неделю я практически попрощалась с ним. Заклеила балкон скотчем, вокруг натянула желтые ленточки, обозначив место преступления, чтобы случайно не забыться, не выйти на свежий воздух и не столкнуться с Математиком нос к носу. Я смотрела в окно, ждала, что увижу его с другой, чтобы разозлиться. Больше всего на свете я хотела на него злиться! — Вы в выходные работаете?

— Что? — оборачиваюсь. Он уже ноги вытянул, бедняжка. — В субботу только. А зачем тебе?

— Ну так камеры нужно починить, время выбрать, когда тут никого не будет

— А ты умеешь чинить электрику?

— Веро, мой папа актер, а я — писатель, я умею починить карандаш, наточив его точилкой. Но я знаю людей, которые это сделают для меня за деньги.

— Ты потом скажи сколько, я все отдам.

— Непременно, первым делом так и сделаю, — бурчит в ответ, а мне смешно. Ему хочется лечь и вытянуться, а не сидеть на жестком полу часы напролет. Интересно, кто его папа? Почему-то ни Саша, ни Ксюша ни разу не обмолвились на этот счет. Да и он сам заикнулся впервые. Может, я видела его по телевизору? Или на рекламном баннере?

После работы мы едем в наш район на его «Порше». Я сижу рядом на пассажирском сиденье, пока Математик ведет машину, слушаем радио. Егор рассказывает про недавнюю поездку в горы, говорит, что есть фотографии с рафтинга, и что я обязательно должна попробовать.

— Управлять лодкой, несущейся по горной каменистой речке? Заманчиво.

— Есть разные уровни сложности… — он переключается на их с Санни поездку в Карелию, где было действительно опасно. А тут — в самый раз для новичков. За увлекательной беседой я забываю вовремя предупредить, где лучше повернуть, чтобы срезать, и вот уже Егор паркуется у себя во дворе.

— Мог бы высадить меня у моего подъезда, — говорю ему настороженно.

— Ага, еще чего, буду круги нарезать, бенз тратить, — хохотнул он в ответ. Но когда я выхожу из машины, Озерский оказывается рядом, обнимает за плечи и ведет к себе. Я не возмущаюсь и даже не спорю, потому что хочу еще немного побыть с ним, а в мою квартиру нельзя, потому что — помните? — куча желтых ленточек вокруг балкона!

— Если ты будешь приставать… — начинаю строго в лифте.

— Буду вести себя исключительно пристойно, — и что-то мне подсказывает, что в этот раз Озерский не шутит. Он бледен, выглядит неважно, хочет спать. А еще расстроен.

— Знаешь, что меня потрясло, Веро? — говорит он мне, когда мы заходим в его берлогу, разуваемся. Стараясь не выдать своего любопытства, я жадно рассматриваю обстановку, пытаюсь обнаружить следы пребывания другой женщины. Но кроме стола в комнате, удобного кресла и нескольких рубашек, развешанных по дверям — ничего нового. Замечаю пару сумок в углу коридора, такое чувство, что Егор постепенно перебирается в это жилье насовсем.

— Что же, Егор?

— Не твои слова по телефону. Все понятно, я в курсе, как выгляжу со стороны. Сюрприза не было. Рожать от меня стремно. Меня потряс поступок друга. У меня есть друг, без которого я не помню себя. Я тебе про него рассказывал, кстати. Так вот, Санни влюблен. Очень. Мы с ним вместе тусуемся уже почти двадцать лет, школу закончили одновременно. Многое было, но не так, чтобы до дна, понимаешь? Без поступков, которые необратимы. А потом он влюбился и бросил все это. Мне нравилось наблюдать за ним новым, он будто рушил шаблоны, которые мне вдалбливали с детства. Своим успехом он как бы показывал — в любой момент можно остановиться. Соскочить. Начать заново и сделать все правильно. Мне тоже так хотелось, и я даже думал, что получилось. А потом выяснилось, что ничего у меня не получилось. Первой не выдержала Ксюха, потом и я. Как будто получил повод и рад вернуться к никчемному образу жизни, понимаешь? Ухватился за ее измену и сам стал ничем не лучше, оправдывая себя обидой. Последняя капля упала, когда изменил Санни. Своей любимой девушке на мальчишнике перед свадьбой. Как символично.

— Это очень грустно, — говорю я, присаживаясь на край кровати. Озерский вытягивается рядом.

— Она знает?

— Нет. Не уверен, вроде бы пока нет. Я… просто устал от грязи, если честно. По этой причине я не могу от тебя отцепиться. Ты хотя бы знаешь, чего точно не хочешь. А это уже полдела. Все мои друзья — наркоманы, нет ни одного, кто бы не имел парочку постоянных любовниц. Нет вообще ничего, что следовало бы хранить. Двое сделали вазэктомию в прошлом году, потому что задолбались оплачивать аборты. Раньше мы были другими, я помню. Не знаю, почему к тридцати годам все превратились сплошь в циников и козлов.

Что тут скажешь? Я молчала. Просто была рядом с ним и слушала. Не думаю, что Егор ждал от меня согласия или опровержения своих слов, он слишком сильно ушел в себя, пока произносил это.

Мы устроили его ноут на краю кровати, а сами валялись весь вечер на простынях и смотрели ужастики. Я тянула красное сухое из его запасов, он вливал в себя минералку. Пару раз ходил в душ освежиться. Мы не говорили об этом, но я не маленькая, понимала, что его ломает. Так вышло, что в итоге мы нашли удобную позу, когда я на боку, а он обнимает меня со спины — в ней и остались. Не гладит, просто обнимает. Иногда я чувствовала его горячее дыхание у себя на шее, щеке, за ухом — как будто он наклонялся, чтобы поцеловать, но не позволял себе наглости. От этого ощущения ток пробегал по коже, кололо кончики пальцев.

— Я писал книгу, — сказал он негромко, возвращая меня в реальность. — О другом. Не о той жизни, что веду сейчас. Но бросил, потому что переключился на пошлые сериальчики, за которые хорошо платят.

— Ты ее не доделал?

— Нет. Не уверен, нужно ли. Тогда мне казалось, что моя писанина — крайне важна и обязательно кому-то пригодится. Поможет. Там много личного, как и в каждой первой книге любого писателя.

— Дашь почитать?

— Нет, — он улыбнулся. — Иногда мне хочется к ней вернуться, но что-то останавливает. Сестра живет в Штатах, работает в одном неплохом издательстве, она читала черновики, говорит, что попробует протолкнуть рукопись, но для этого ее нужно закончить.

— Егор, ты обязан вернуться к этой книге. Ты другой, когда говоришь о ней, — на экране в темноте зомби жрали людей заживо, мы оба не отрывали взглядов от жуткой картинки. Машинально он чуть сильнее меня обнял, словно защищая от монстров по ту сторону монитора. — Таким ты мне нравишься.

— Ты мне тоже нравишься.

— Я чувствую. В смысле… мне кажется, у тебя эрекция.

— Упс.

— Сделай с этим что-нибудь, пожалуйста, мне неловко.

— Мне лень шевелиться, — он показал рукой, о чем ведет речь: вверх-вниз кулаком. Во дурак. — Пусть будет. Не обращай внимания.

— Тогда не прижимайся так сильно.

— Сама не прижимайся, — после его слов я осознаю, что немного прогнулась, прижавшись в его паху бедрами, обтянутыми прямой юбкой. Черт. Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Мы же переспим, когда я разведусь? — спрашивает просто и обыденно, будто обсуждаем сюжетный поворот в кино, а не мечту, которой я живу месяцами. Повернуться бы к нему, найти губами его рот и закрыть глаза. Дать сигнал к действию. Расслабиться и довериться, чтобы ласкал, любил, чтобы взял так, как хочет. Хоть как, мне вообще-то уже без разницы.

Я улыбнулась.

— Если я не найду себе молодого человека к тому времени — обязательно.

— Хорошо. Надеюсь, что не найдешь, — он вздыхает, а потом ложится пониже, утыкается лбом в мою спину. Через некоторое время я понимаю, что он спит. Осторожно, чтобы не потревожить, поворачиваюсь и, помедлив пару мгновений, нерешительно глажу его по лицу кончиками пальцев, очерчивая родинку под подбородком и оспинку на щеке.

Не удерживаюсь и осторожно целую в висок. Он никак не реагирует. Крепко спит. Сегодня он вкусно пахнет. Шампунем, какой-то туалетной водой и самим собой. Немного, совсем чуть- чуть — сигаретами. Возможно… если он и правда разведется… ну вдруг, есть же робкая надежда… я смогу заинтересовать его сильнее, чем для крошечной интрижки. Я облизала сухие губы, рассматривая его лицо. Мне хочется спать с ним, но еще больше хочется стать его любимой женщиной. Его женщиной. Просто секса с ним мне будет мало, но я пойду на это, чтобы получить хоть что-то. Потом, через несколько месяцев, если он станет свободным.

Утром я просыпаюсь от будильника на семь тридцать, потягиваюсь, понимая, что снова спала в его постели, но в этот раз мне не страшно и не противно. Все было честно, мы доверяли друг другу, в некоторые минуты даже больше, чем себе. Сажусь на кровати, потягиваюсь. Из ванной доносится звук льющейся воды — Математик снова чистит перышки. Готовится расправить крылья? За ширмой, которая разделяет комнату на два пространства, стоит стол, который Егор купил совсем недавно. На столе — включенный ноутбук, тот самый, по которому мы полночи смотрели ужастики. Я подхожу, шевелю мышью, и экран становится ярче. Ноут не успел уйти в режим ожидания, чтобы просить ввести пароль. Я вижу документ, который насчитывает более трехсот страниц, открыт на шестнадцатой главе. Чувствуя себя шпионкой, смелой Никитой, я приступаю к чтению. Глаза глотают строчки, дрожащие пальцы сцепились в замок. Мне кажется, я вступаю на запретную территорию, еще чуть-чуть — и подо мной начнут взрываться мины.

Мне нужно это прочесть, я чувствую.

Я делаю шаг, потому что не могу отказать себе в желании узнать своего Математика — Егора Озерского — поближе. Все о нем узнать.