Часть III

Вероника

Проявив завидную выдержку, мама ни разу до сегодняшнего дня не заговорила о моем новом молодом человеке, хотя точно знала, что мы планируем совместную поездку на юг Удивительно даже. В том, что дядя не сдержится и расскажет ей о внезапном знакомстве, я даже не сомневалась, впрочем, как и в том, что после нашего ухода Озерского они обсудили вдоль и поперек.

Поначалу я переживала, что она начнет задавать прямые вопросы и по моему смущению обо всем догадается, но та медлила, и это могло означать лишь одно — Математик дяде понравился, получил одобрение родителя. И мама… попросту боялась спугнуть счастье. Она приглядывалась ко мне, прятала улыбки, когда я взахлеб о чем-то рассказывала.

«Дочка, какая ты свежая и красивая. Не знаю, что с тобой происходит, но продолжай в том же духе!» — вот и все, что она позволила себе в одну из наших встреч. От искренних слов и улыбки я и вправду расцвела, почувствовав молчаливое одобрение и поддержку. Мама никогда не была навязчивой, и обычно доверяла мне. Стояла горой, когда я попадала в переплет. И этот раз не станет исключением. Ох, мамочка, что же будет…

«Наконец-то у тебя кто-то появился! Как же я рада!» — ее слова перед нашим с Егором отлетом на фестиваль, когда я забежала повидаться накануне. Во время самого отдыха родственники также ограничились несколькими однотипными сообщениями: «молодцы!», в ответ на мои скупые: «все хорошо, купаемся», «погода отличная, гуляем по набережной». Только сейчас, увидев мамино воодушевление, полные энтузиазма глаза, я осознала, что она на самом деле сгорает от нетерпения узнать подробности. Ей хочется вызнать о моем мужчине абсолютно все, как и о нашем с ним романтическом путешествии.

— Ника, да ты светишься вся! Вижу, южное солнце и новый роман пошли тебе на пользу. Ну, как все прошло? Расскажи.

— Очень хорошо, мам, — отвечаю, немало смутившись. И это правда, я не ожидала, что мне настолько понравится проводить время с Егором.

— Покажешь его на фотографии? — спрашивает осторожно, я отрицательно качаю головой. — В смысле «нет»? Не покажешь или нет фотографий?

— Да как-то не до этого было. Есть несколько снимков, где я на фоне моря, сейчас найду. Вот, смотри. А его фотографировать и в голову не пришло. Зачем он нам нужен, — пытаюсь рассмеяться, отмахнувшись. Ну вот и все, Егор стал полноценной частью моей жизни, я говорю о нем с родными.

— Как же так, нет ни одной общей фотографии? — она даже не пытается скрыть, как сильно расстроена. Пытаюсь выдавить из себя извинительную улыбку — не суждено женщинам нашей семьи хранить на полке семейный альбом. — Он не очень симпатичный, да? Вова сказал, что ничего вроде бы.

— Он очень ничего, мама. В другой раз, может быть. Не все сразу.

— Порядочный, что самое главное. Знаешь, это показатель, что Егор не побоялся познакомиться с твоим дядей, который, считай, как отец тебе. Говорит о серьезных намерениях.

А чего Озерскому бояться человека, который неделями не выходит из квартиры и живет на обезболивающих? Но мысли вслух, разумеется, не озвучиваю. Родным не стоит знать ничего про Егора, по крайней мере, пока наши отношения не перейдут на какой-нибудь другой уровень.

— Он самый. Мама, он правда хороший и очень талантливый. И мне он понравился с первого взгляда, хотя поначалу одна мысль о том, чтобы встречаться с ним, казалась безумием! — не в силах удержаться, я рассказываю ей про своего соседа, который слишком симпатичен и слишком часто курит на балконе, чтобы остаться незамеченным. Большую часть подробностей, разумеется, упускаю. Тут с Егором сложно не согласиться: иногда близких лучше беречь от правды. — Рядом с ним время бежит незаметно. А еще он мне помогает. Например, по работе: частенько заходит в бюро, стоит рядом, когда я спрашиваю персонал, почему тот не выполнил поручения. Поначалу мне казалось, что меня игнорируют.

— Да, Вова заезжал в бюро, удивился, какой бардак ты там устроила, — она не ругается, наоборот, пытается поддержать. — Но ничего, все получится. Не сразу.

— Егор так же говорит. В первый месяц я наивно верила всему, что говорят. Теперь стала умнее. И знаешь, когда за спиной стоит кто-то сильный, слушают лучше. Но это ничего, я научусь обходиться и без него, просто… Егор считает, что задатки у меня есть, осталось набраться опыта.

— Расскажи, чем занимались в Сочи? Куда ездили? Что видели интересного?

Что же рассказать маме? С чего начать — глаза разбегаются. Что он ни разу, помимо фестиваля, не вывез меня из заброшенного санатория, в котором бессознательно ежеминутно ожидаешь появления маньяков, потому что половина фильмов ужасов начинаются именно так — группа людей в полном одиночестве поперлась туда, где никто не услышит, как они вопят?

Или — что он все же уломал меня разделить с ним косячок, лежа под открытым небом прямо на покрывале, после чего каким-то непостижимым образом я пришла к мысли, что мы слишком далеко от моря, а для меня это смертельно опасно… потому что… о Боже, я русалочка. Представьте себе, морская принцесса. Я села, принялась ощупывать свои ноги, разглядывать их, и, с одной стороны, как бы понимаю, что ничего не изменилось, но с другой — четко осознаю, что вместо ног у меня хвост. Огромный, зеленый, как у Ариэль. Плотно стискиваю ноги и плачу от того, что я чертова Ариэль и именно по этой причине никогда не смогу быть с находящимся на расстоянии руки принцем. Я отдала так много, чтобы быть с ним, но ничего не получилось, время истекло. Не успела влюбить его в себя как следует. А это значит, что очень скоро я умру.

Он все-таки женился на ведьме-обманщице, а я опять полурыба-получеловек. Никогда мы не сможем любить друг друга физически, ведь… раз нет ног, нет и того, что между ними.

Мне одновременно смешно и грустно от нелепости и несправедливости происходящего. Надо же было такой беде приключиться! Кому нужна женщина без вагины? Горе-горюшко.

Удивления, впрочем, не испытываю, ведь догадывалась — разрыв с Егором всегда был вопросом времени. Судьба не щадит ни сильных, ни слабых. Знала, на что шла, лишь бы хоть немного побыть с ним, почувствовать себя принадлежащей одному ему.

Боже, оно того стоило. Я лежу рядом со своим не то принцем, не то демоном и смеюсь от того, что наша поучительная сказка закончилась. Ну почему? Почему любовь не всесильна? Диснеевский вариант истории мне нравился определенно больше!

Ему ведь, когда я умру, тоже будет плохо со злодейкой-ведьмой. Кто ему расскажет, что лучше него попросту нет и что я запросто изломала всю себя, отказалась от своей истинной сущности морской владычицы ради того, чтобы сделать его хоть чуточку счастливее?

Егор спрашивает, что случилось, я торопливо объясняю: у меня вместо ног, блин, самый настоящий двухметровый хвост в чешуе, — и вытираю слезы, которые катятся сквозь смех. «Вот это тебя вставило, — округляет он глаза. — Не ожидал, крошка. Тоже хочу. А впрочем, ладно».

Егор широко улыбается и заявляет, что вспомнил старинный способ, как сделать так, чтобы я точно почувствовала, где у меня находится то место, что между ног. А заодно и сами ноги отыщем. Он забирается на меня, целует мою шею, его руки ласкают мое тело, опускаются к бедрам. Он массирует мои ноги и резко раздвигает их. «О, смотри-ка, я сделал тебя женщиной», — смеется над двусмысленностью фразы.

— Да уж лучше бы ты, — отвечаю, разделяя его веселье и наконец приходя в себя. Даю себе слово, что больше ни одной затяжки в жизни. Надо ж такому привидеться.

Его губы покрывают поцелуями внутреннюю сторону моих бедер. Сам Озерский при этом серьезный такой, делом важным занят. Два взрослых человека обкурились и с важными лицами переписывают «Ариэль» на свой лад. Обнимать его так сладко, как и кататься по траве, не отпуская. Выдыхать дым изо рта, поглядывая, как в полуметре от меня он делает то же самое. Чувствовать свою ладонь в его руке. И просто знать, что он жив, здоров, что он не принц из сказки, а вполне реальный мужчина. А они могут больше принцев. Поучительной моралью их запястья не связаны.

Расскажешь тут маме.

— А давай мы тебе ремонт на кухне сделаем? — внезапно перевожу тему. — Мне кажется, давно пора, а денег у меня сейчас много, поехали завтра после работы куда-нибудь в мебельный, выберем гарнитур? И в строительный заскочим, нужны обои. И плитка. Надрываться не будем: ты работаешь, я работаю — поэтому наймем специалистов.

У мамы такая крошечная трешка, что не развернуться, небольшая перепланировка не помешает точно. Переезд планировать бессмысленно, мама выросла в этих стенах, все ее подруги живут поблизости, больница, парикмахерская, магазины — все под рукой. Я тоже здесь выросла, и тоже не хотела бы продавать эту квартиру, несмотря на то, что в ней случилось много как хорошего, так и грустного. Но ведь печальные воспоминания тоже нужны, они делают нас способными к состраданию и эмпатии. Неправильно забывать прошлое, несправедливо безжалостно вычеркивать его, опасно игнорировать. Не уверена, что человек, ни разу не страдавший, сможет по достоинству оценить такое счастье, как взаимная любовь. А я действительно счастлива сейчас, ни о чем не жалею и отчего-то верю, что удача встанет на мою сторону. Отказываюсь думать, что эти выходные ничего не значат и что я терплю боль лишь ради новой порции боли. В будущем меня ждет обязательно много хорошего.

* * *

Вот так, бывает, приедешь чуть позже, чем обычно, и ни одного свободного парковочного места во дворе. Лето подходит к концу, вместе с горячими периодами отпусков, жизнь входит в привычную колею: работа-дом, кто успел захватить вип-места напротив подъездов, тот — молодец. Сегодня моя соседка, которая не умеет парковаться — молодец, а я — не очень, оттого наворачиваю три круга вокруг своего дома, выискивая более-менее приемлемое для дядиной здоровенной тачки местечко. Хоть Алекс неплохо натаскал меня, рисковать пока не хочется, и я ищу несколько пустых квадратных метров, на которых уж точно никому не помешаю.

Рабочий день прошел неплохо, затем — еще лучше — поездка к маме на чай, а впереди ждет шумная вечеринка с подругами. Очень шумная вечеринка в битком набитом гостями ночном клубе, куда уж точно не пойдет беременная Ксюша, оттого беспокоиться не о чем. Ведь меньше всего на свете — после того, что произошло в выходные — мне хочется смотреть в глаза его жены. Я планирую не видеть ее целый месяц, вплоть до родов и какого-то решения со стороны Егора. Так всем будет легче.

Богатый на события понедельник принял эстафету у выходных, не желая давать передышку. Жизнь по всем параметрам налаживается. Мои друзья снова только со мной, мой мужчина ведет себя безупречно, изучает информацию по каналу «БК», размышляя, стоит ли отправлять им резюме, а также доделывает объемный синопсис по своей книге, который будет переводить на английский его сестра — Регина. В выходные он тоже занимался им, пока я загорала на пляже. Егор вовсю «стелет солому». Я чувствую себя тоже позади него, готовой обнять и поддержать, если пошатнется. Это не страшно. Когда веришь в человека, таких мелочей, как «плохое время», не боишься.

Наскоро навожу порядок в квартире, из одежды выбираю белый топ с открытой спиной и черные брюки, не успеваю сделать что-то особенное с волосами, поэтому оставляю высокий хвост. Даю себе слово, что еду ненадолго, потому что завтра рано вставать, но несколько часов отдыха в кругу друзей и бокал вина — лишними не кажутся. Слишком редко мы видимся в последнее время, чтобы пренебрегать подобным сабантуями.

Отвлечься будет полезно, я все еще не пришла в себя после превращения в Ариэль, а затем — более чем откровенных ласк Егора следующим утром. Не думать об этом. Не должна об этом думать. И уж точно не должна так счастливо улыбаться и краснеть, вспоминая наши запретные шалости. Будущее. С каждым днем оно манит все настойчивее. И видится четче. Что значит месяц в сравнении с целой жизнью? А вдруг он захочет… со мной… навсегда?

Нет, не время мечтать. Рано. Но когда чуток себе позволишь такого запретного постыдного дела, как планирование совместной жизни с пока еще не влюбленным в тебя мужчиной, сразу становится легче. Жить легче, бороться и справляться.

В Сашином «Опеле» минут двадцать мы болтаем взахлеб, делясь новостями. Приходится упомянуть, что со своим молодым человеком мы чертовски классно провели время; Полина, как без пяти минут официальная жена, радуется, кажется, больше меня. Ей кажется, что раз она выходит замуж, то и всем нужно поскорее связать себя узами брака. А потом Саша пропускает поворот на нужную улицу. Ладно, возможно, она, послушав совет навигатора, едет в обход, но почему-то кажется, что я услышала первый паникерский звоночек. Пропускаю его. Второй поворот мимо — и второй звоночек громче. Когда я, наконец, спрашиваю, не заблудилась ли подруга, получаю в ответ этим самым трезвонящим колоколом по башке да со всего маха. Я болтаюсь на его язычке, пока кто-то безжалостно трезвонит. Этот грохот в моей голове. Рука шарит в сумке в поисках обезболивающего, а я мысленно ищу способ избежать надвигающейся катастрофы.

— Я же тебе говорила, что мы перенесли вечеринку к Ксюше. Она уже не состоянии ходить по барам, но очень хотела поучаствовать в девичнике. И-и-и-и обещала позаботиться о «баре» для тех, кто в состоянии, — смеется Василиса.

— Не помню такого, — пытаюсь сделать свой голос ровным.

— Что-то не так, Веро? Ты в лице изменилась.

— Я думала, мы пойдем в бар. Приготовилась строить глазки какому-нибудь… — говорю в свое оправдание. — Я на макияж почти час убила.

— Да? Точно дело только в этом? Такое чувство, что ты не хочешь ехать именно к Ксюше. Это из-за Егора? — и тишина после этих страшных слов. — Он тебе все еще нравится?

— Что?! Какого Егора? Ее мужа, что ли? Нет! Да он-то тут при чем, я бы надела что-то поудобнее просто, раз планируется пижамная вечеринка, — говорю я, чувствуя, как начинают пылать щеки. Благо, в машине темно, и мое смущение не бросается в глаза. Такой подставы я не ожидала.

— Понятно. Неловко получилось, что ты видела его в окне, но… мы решили, что тебе надо себя пересилить. Не можем же мы поехать без тебя снова, это было бы нечестно.

— Это точно.

Нужно бежать. Но как? Какой предлог выбрать? Выйти из машины на половине пути — после того, как объявила, что с нетерпением ждала встречи?

— У тебя голова болит? — спрашивает Саша. — Уточняю потому, что у меня тоже. Сегодня какие- то магнитные бури или что-то в этом роде, — Саша кидает мне спасательный круг, который с благодарностью принимаю.

— Да, плюс женские дни: и живот, и голова. Все у меня болит, — закусываю губу. И сердце особенно, но об этом молчок.

— Ксюша переделала детскую, хочет показать нам.

— У нее потрясающий вкус.

Да уж не сомневаюсь.

Я не должна бывать в гостях у Ксюши. Это противоестественно. И… более того, это превращает меня в чудовище. Пожалуйста, Боже, не заставляй меня проходить через все это. Не заставляй нас всех проходить через это. Но подруги не дают и шанса на побег, они уверены, что пикантные подробности забудутся, и мы будем дружить как раньше, только еще и с Ксюхой. Я чувствую себя виноватой, поэтому любая отмазка начинает выглядеть притянутой за уши.

На воре и шапка горит. Ох, как точно сказано. Пылает синим пламенем.

Когда мы поднимаемся в лифте, я едва не плачу. Пытаюсь отыскать внутри себя какой-нибудь резервный источник сил и черпануть из него хоть немножко. Я вспоминаю Егора в первое время нашего знакомства и стараюсь разозлиться на нее за то, что сделала с ним. Как ни странно — начинает получаться, через несколько секунд я медленно глубоко дышу и чувствую себя увереннее.

Наш дружный женский отряд перед входной дверью, а я практически спокойна, только сердце колотится как бешеное. Если бы я знала, что Ксюша тоже будет на вечеринке, я бы ни за что не поехала.

Ничего, побуду немного, возьму такси и уеду. Я ведь в любом случае не планировала задерживаться.

Когда щелкает замок, я понимаю, что с радостью готова преподнести ей своих подруг на блюдечке, лишь бы нашелся хотя бы один разумный предлог убежать отсюда, спрятаться в одиночестве своей квартирки. Совесть гудит в висках, она кричит о том, что я последняя дрянь. Муж этой женщины чуть больше суток назад кончал мне в рот, а я иду к ней домой, источать этим самым ртом комплименты ее новым шторам.

Я ненавижу себя. И Егора — за то, что заставляет меня проходить через это.

Ужасная у нас сказка, Андерсен бы никогда не написал ничего подобного.

Ненавижу так сильно, что мне уже все равно, кто что подумает и какие сделает выводы, вынести это невозможно.

Какая из меня Ариэль, я злая, страшная ведьма.

Пошатнувшись на месте, я бормочу, что из-за месячных у меня сильный спазм в животе — сгибаюсь пополам для верности — нужно скорее снять его, я до аптеки на одну секунду…

— Что? — переспрашивают девочки, не расслышав. Дверь открывается, а на пороге Егор. Озерский собственной персоной.

О черт. Все еще хуже, чем я могла представить.

Из глубины квартиры доносится звонкий голос Ксюши:

— Это они?

За спиной у Егора незнакомая мне девушка приветливо машет и улыбается.

Вероника

— Ага, собутыльницы твои пожаловали, — весело говорит Озерский, а у меня комок в горле и сердце ноет Мой Математик снова на расстоянии вытянутой руки, вот только находимся мы за пределами магии двух балконов и заброшенного санатория.

Однажды это должно было случиться.

Но подготовиться я не успела. Да и можно ли вообще почувствовать себя готовой к тому, чтобы твоего мужчину на твоих глазах обнимала другая женщина?

Понимала ведь все. Экзамен могла сдать по своей жалкой роли — правам и обязанностям — на пять с плюсом. Но вот она — реальность, а я растеряна, способна лишь испуганно озираться по сторонам.

Здесь по-другому пахнет. Знаете, у каждого дома есть собственный запах, где-то — едва уловимый, иной раз — довольно узнаваемый, в этой квартире пахнет приятно — чистотой, какими-то духами и едва заметно — выпечкой, но меня подташнивает, потому что кажется, я чувствовала нотки этого жилища раньше, и они ассоциируются с Егором.

Нужно уходить немедленно, но я не могу отказать себе в том, чтобы увидеть Математика в новых для меня декорациях. Слишком поздно прятаться.

Озерский отступает, давая возможность зайти. Девочки смеются, спорят, что никакие они не собутыльницы, а очень даже скромные и тихие, их голоса заполняют все пространство, словно нас не четверо, а с полсотни.

А потом его взгляд падает на меня.

Его глаза округляются, лишь на долю секунды лицо выдает эмоции. Не ожидал. Боже, он не знал, что я тоже поеду. Подружки — и подружки, уверена, он не уточнял, какие именно, а у Ксюши их миллион. Егор склоняет голову чуть набок, словно недоумевает, зачем я приперлась. Его скулы напряжены, губы сжимаются. Он пытается просчитать мотивы.

И отчего-то мне кажется, что приходит в бешенство.

К такому я оказалась не готова абсолютно.

Я ведь… не знала! Клянусь, не специально подставила его.

В следующую секунду Егор раздает несколько стандартных комплиментов, просит в этот раз не спускать его бар в унитаз и вообще вести себя прилично.

— Это Леся, знакомьтесь. Невеста Санни, то есть Коли — Ксюшиного брата. Леся глупости не совершает, будьте во всем как Леся, — представляет он девушку, подходя к ней ближе и положив руки на ее плечи. По-братски встряхивает, отчего она айкает и отпихивает его — заметно, что знают они друг друга сто лет. Затем он поворачивается и уходит на кухню.

Так, перед нами та самая невеста, которой Санни случайно изменил. Милая и приятная девушка, среднего роста, волосы чуть ниже плеч темно-русые. Первое впечатление — простая и добрая и действительно совсем не похожа на ту, что творит черное, не думая о последствиях. Буду стараться вести себя как она, раз дали указание.

— Я думала, у нас девичник, — шепчет Саша Лесе, кивая в сторону кухни.

— Не переживайте, он скоро уйдет, — быстро отвечает та. — У него много работы, а печатать он предпочитает в одиночестве. Гости сбивают гения с мысли, — беззлобно закатывает глаза и приветливо улыбается.

Ксюша выбегает нас встречать. Обнимает каждую по очереди, меня в том числе, чмокает в щеки. Она в желтом расклешенном от груди платье, без макияжа, с распущенными по плечам пышными волосами. Моя боевая раскраска перед естественной красотой женщины в положении терпит грандиозное фиаско.

Я бы тоже не отказалась быть такой: замужней и в положении. Мы следуем за Ксюшей по коридору, пока она красочно хвастается наградой мужа, даже записала видео с фестиваля на приставку к телевизору и обещает показать.

И я прихожу к выводу, что хозяйка квартиры меня бесит с первой секунды. Радуюсь, что трезвая, иначе бы точно не сдержалась, и в ответ на ее щебетания высказала бы все, что думаю на самом деле.

Это не твоя награда, Ксюша. Никоим образом она тебе не принадлежит!

Конечно, гордиться им легко, любоваться им, когда он стоит рядом — здоровый, уверенный в себе и успешный — одно удовольствие! Где ты была, когда он месяцами бухал и обкуривался, храня твой секрет, пытаясь смириться с тем, что любовь всей жизни вытерла об него ноги? Где ты была, когда он доверил свою беду мне, постороннему человеку, понятия не имея, как выбраться из кошмара, в который ты его окунула? Он безумно тебя любил, возможно, как никогда никого не полюбит. Он бы сделал для тебя все что угодно. А ты берегла себя от стрессов, от скуки снова и снова перекрашивая стены и потолки, радуясь, что он не может отказать тебе даже после того, как ты предпочла ему другого, обрушив его самооценку до нуля, не задумываясь, как много для творческого человека значит уважение. Знала ведь, какую власть над ним имеешь. А теперь гордишься его достижениями? Да он на несколько месяцев даже озвучку сериалов заморозил, я почитала историю сообщений на форуме.

Просто пропал отовсюду. А ты чем занималась в это время? Неужели… просто не заметила, что твой мужчина едва не спятил?

Он никогда не говорит о ней плохо. О поступке — да, о ней — нет. И_; с одной стороны, это делает ему честь, но с другой… как же хочется знать, что она раздражает его так же сильно, как и меня.

— Ксюш, ну все, я, наверное, поехал. Не буду вам мешать, — говорит Егор, оглядывая кухню. Как я поняла из взглядов и коротких реплик, он помогал доделывать ремонт, и перед самым нашим приходом — вешал шторы.

— Да оставайся, Егор, — говорит Саша. — Что было, то прошло. Для нас главное, что Ксюша с тобой счастлива. Мир? — весело подмигивает ему и протягивает руку. Он закатывает глаза, и все смеются. На рукопожатие отвечает, затем рывком притягивает девушку к себе и обнимает, потрепав по макушке.

— Эй! — возмущается Саша.

— Та блондинка — моя коллега по работе, все было совсем не так, как показалось со стороны, — озвучивает стандартную отмазку, и все понимают, насколько она убога, но вместе с тем в данный момент — уместна. В браке при измене нужно врать до последнего, тогда у того, кому изменили, появляется надежда, за которую можно ухватиться. Если тебя застукали прям в постели — притворяйся, что спишь пьяным, мертвым сном. Тебя опоили. Обманули. Подставили. Ври до истошного скандала, до хрипоты и до последней капли крови. Если выдержишь поединок с собственной совестью — тебя простят. Если хотят, разумеется. Ксюша простила, а значит, мы, ее подруги, обязаны тоже.

Ксюша не знает, что Егор снимает квартиру для развлечений напротив моей, или же делает вид, что не знает.

— И как зовут твою модельной внешности коллегу по работе? — спрашивает Василиса, подкалывая его.

— Людмила Афанасьевна, — отвечает, не задумываясь. Вот негодяй.

— Лжешь, — отрезаю я, отчего-то решив вмешаться. — Слишком быстро ответил, — проходя мимо, стукаю по воздуху у его виска пальцем и улыбаюсь. Плюхаюсь на стульчик у стола. — На будущее — нужно было потратить хоть пару секунд на то, чтобы якобы вспомнить, — подмигиваю ему, краснея. Он усмехается:

— Забудешь тут, до сих пор каждый день эту тему обсуждаем, — моментально выкручивается, глядя на меня. Хмурится. Мне кажется, что наши взгляды слишком очевидны, еще капелька — и нас раскроют. На секунду раньше, чем станет слишком поздно, Егор отводит глаза, обрубая зрительный контакт, отчего мне становится неуютно и тоскливо. Мое нахождение здесь определенно точно его нервирует. Он не знает, чего ожидать от меня.

Что, устроить тебе скандал, мой Мистер? Практически хочется это сделать.

— Девочки, это и правда девица с работы, я видела ее в офисе несколько раз, — неожиданно заступается за Егора Ксюша. — Более того, она — лесбиянка. Родной, откроешь нам вино? — просит, доставая из холодильника первую бутылку.

Практически сразу, как мы появляемся, Егор пытается свалить, но отпускать его не очень-то собираются: находятся различные предлоги, темы для разговоров. Ксюша выглядит довольной жизнью. Позитивная фея, которая никак не отлепится от своего любимого муженька. То приобнимет его со спины, то поцелует в щеку, то погладит по руке. Позабыв о конспирации, я зорко слежу за его реакцией, но не нахожу ничего, к чему можно было придраться, будучи на моем месте. Да, он ее не отпихивает и не грубит ей, но это было бы действительно странно и некрасиво с его стороны. Если он и касается ее, то исключительно такими жестами, которые мог бы позволить в отношении, например, кого-нибудь из нас. С заботой, но ни грамма лишнего.

И тем не менее, этого более чем достаточно, чтобы вновь почувствовать себя ходячей по ножам русалочкой. Я ревную его к прошлому и к иллюзорному настоящему. Ревную к этой кухне, на которой он знает, где что лежит. К шторам, которые он только что вешал. К каждой вещи, что не принадлежит мне.

Каждый раз, когда она к нему обращается, меня словно током прошибает, волосы на теле встают дыбом. И в какой-то момент начинает казаться, что она обо всем догадалась и решила испытать нас. В груди больно. Весь вечер тупая ноющая боль в районе сердца. Но уйти при этом нет никакой возможности, потому что понимаю — я должна их увидеть своими глазами. Понаблюдать, сделать выводы.

— Егор, а ты знаком с актерами сериалов, над которыми работаешь? — спрашивает Василиса будничным тоном, а сама пальцы сцепила и под стол спрятала.

— А как же, — отвечает он, разливая в очередной раз вино по бокалам. Ксюше — яблочный сок.

— А тебя с кем нужно познакомить? — спрашивает напрямую, глядя ей в глаза, от прямоты Василиса теряется, начинает заикаться. Мы улыбаемся. — Дай угадаю. Ласточкин? — кривится.

— Нет, с чего ты взял! Просто интересуюсь. Что, спросить нельзя? А… можешь? — с надеждой, густо покраснев при этом. Теперь мы смеемся в голос, вспоминая ее старое увлечение. Василиса возмущенно смотрит на Ксюшу, которая тут же начинает оправдываться:

— Я ему ничего не говорила!

— Да конечно! — раздражается Василиса. — Ты вообще не умеешь держать язык за зубами!

— Я помочь тебе хотела, вот и все!

— Могу, но не советую, — прерывает их Егор.

Все смотрят на него в ожидании продолжения, он усмехается:

— Его постоянные депрессии задолбали всю команду, — качает головой, а затем обещает в следующий раз рассказать пару забавных случаев, жаль, сегодня ему пора бежать.

Девочки расстраиваются, потому что не терпится узнать, какой именно информацией он может поделиться. Начинают умолять остаться еще немного.

Мучительные двадцать минут позади, а по ощущениям — часов десять. Егор так и не садится за стол, стоит, облокотившись о столешницу.

Одет он в джинсы и рубашку, я стараюсь не пялиться на его руки и губы. На него всего. Мы расстались вчера вечером, и я жутко соскучилась по его объятиям. В мою сторону он практически не смотрит. Абсолютное равнодушие. Судя по всему, конспирация этому парню дается без каких-либо проблем. Чертовски он хороший актер, как и все мужики-мудаки, впрочем, бери любого в киноиндустрию. Если нужно откреститься от любовницы, каждый претендует на Оскар.

— Ксюш, у тебя нет но-шпы? — спрашивает Саша. — У Вероники живот болит. У нее даже лицо сероватое, погляди только.

Теперь все внимательно смотрят на меня — потрясающе.

— Сходить купить? — хватается за предлог удрать Егор.

— Да нет, я сама, — подрываюсь с места. Еще чего, это мой способ выбраться! Без боя уступать его не собираюсь!

— У меня все есть, одну минуту, — хлопочет Ксюша. — У меня всегда все есть, не сомневайтесь даже. Сейчас принесу. Куда же я переложила аптечку…

Сославшись на плохое самочувствие, я мрачно сижу в уголочке, наблюдая за тем, как Ксюша строит из себя идеальную жену, и гадаю, кто в нашей троице самый главный идиот?

Ревность вновь проложила дорожку в ад, и я бегу по ней вприпрыжку, как с горы вниз, зная, что, скорее всего, споткнусь у подножия. И шею сломаю. Пытаюсь, но не могу остановиться. Пью. Много.

«Ты мой единственный настоящий друг», — в голове звучат его слова. Я помню его дрожащие руки, когда он вливал в себя виски в первый вечер нашего знакомства. Я помню, как он отходил после какой-то дряни всю ночь в моих объятиях.

С ее легкой руки.

Чувствую, что начинаю злиться. Алкоголь лихорадит, делая мысли в голове шальными.

Смотрю на них и догораю. Любовь должна нести собой счастье. Что не так с нашей? Возможно, моя задача — помочь ему пережить трудный период, не больше.

Он ее не целует, первый не обнимает, но я и так задыхаюсь. К концу вечера от меня на стульчике останется горстка золы. Чем счастливее он делал меня в эти выходные, тем больнее ранит сейчас, просто касаясь этой женщины, позволяя ей касаться себя.

Я займу место Математика в аду, когда он вырвется оттуда обратно… к ней. Кто-то же должен. Ад не будет пустовать. Не тогда, когда дело касается любовного треугольника.

Я слабая, слишком сильно люблю его, чтобы покинуть чистилище первой.

Вечер кажется бесконечно долгим, а прошло каких-то минут сорок, прежде чем Егор все же уходит, пожелав нам хорошего вечера.

— Вероника, тебе точно стало лучше, может, подвезти домой? — спрашивает он нейтральным тоном на полпути в коридор, смотрит на меня внимательно. Тысячу баллов за выдержку. Я практически ненавижу его за то, что он так спокоен, тогда как я извелась вся.

— Нет, Веро еще не пробовала закуски, которые я приготовила, — обрубает Ксюша. Без нажима, но таким тоном, что всем становится очевидно — девица против того, чтобы ее муж катал на машине подружек. Категорически. Что ж, ее можно понять.

— Поедем через часок на такси вместе, хорошо? — спрашивает Полина, наклонившись ко мне. Киваю.

Настаивать неудобно, я заявляю, что побуду еще немного, кажется, таблетка начинает действовать. Егор пожимает плечами и уходит, Ксюша на несколько минут исчезает — проводить его, они о чем-то шепчутся, после чего мы слышим хлопок входной двери.

На несколько секунд наступает пауза, кажется, подонка Озерского будто не хватает — все же, стоит отдать должное, скучно с ним не бывает, хотя он вел себя более чем сдержанно.

Некоторое время болтаем на общие темы, смотрим обновленную детскую, которая выглядит до слез прекрасно. Ксюша станет отличной мамой, уже сейчас она обустроила каждый сантиметр квартиры, сделав ее безопасной и практичной. Всюду пеленальные столики, гамаки; колыбелька так и вовсе, как из сказки. Невозможно не растрогаться и не прийти в восторг от увиденного.

Примерно через час я снова пытаюсь унести ноги, но Полина просит подождать минуточку, так как разговор пошел на личные темы, а именно — на тему секса. Куда уж без него. Щекотливо, интересно — кто не любит посекретничать. О нем, родимом, поговорить интересно абсолютно всем, это вам не экология да не нехватка питьевой воды в Африке. Даже скромницы-монашки навострят уши, уж поверьте.

Полина рассказывает о своем женихе несколько пикантных подробностей, после чего Ксюша забирает инициативу разговора:

— Это ладно, многие мужики оправдываются, лишь бы не стараться. Но иногда бывают реальные проблемы… По секрету: знаете, какая отмазка для быстрого секса у моего брата? Леся, ты не против?

— Конечно, против! — шикает на нее Леся. — Ксюша, ты совсем, что ли, — потрясенно шепчет она.

— А что такого? Это же физиология, он не виноват.

— Ну и что, не надо все равно. Неудобно же, — некоторое время девушки препираются, в конце концов Ксюша соглашается молчать, а Леся говорит: — Ксюша, ты не в себе, раз решила обсудить Санни сейчас, — мягко, но строго. Мы пытаемся возмущаться, потому что заинтригованы ужасно, но Леся наотрез отказывается выдавать секреты любимого. Нет так нет, сидящие за столом уже начали забывать о животрепещущей теме, но тут Леся отправляется на несколько минут в ванную комнату, а Ксюша без предупреждения шепчет:

— У него аллергия на женские оргазмы, представьте, — и показывает нам «тс-с-с».

— Как такое может быть? — поражаемся мы так же шепотом.

— Ну, не прям на оргазмы, а на… на то, что выделяется при возбуждении у женщин.

— Смазка, что ли?

— Ага. Так что если его девушке никак — Санни в порядке. Но если увидите, что у Кольки лицо пятнами, он чешет руки и шею, глаза покраснели — знайте, где-то поблизости находится счастливая Леся, — смеется Ксюша. Она выглядит такой забавной, ведет себя просто и по- домашнему, что обижаться на нее ну никак не получается.

— Офигеть! Не знала, что такое бывает!

— Ага, я тоже. Мы с Егором постоянно их подкалываем по этому поводу, Санни психует, но привык уже.

— Зато уж точно не сымитируешь.

— Да уж. Тихо, она идет.

— О чем говорите? — возвращается к нам ничего не подозревающая Леся.

— Рассказываю, какие упражнения мне посоветовал доктор, чтобы скорее родить.

— У тебя гинеколог — извращенец, по его мнению, любую женскую болячку можно вылечить сексом, — отмахивается невестка. — Никогда больше к нему не пойду, — округляет глаза и содрогается.

— И зря, во многом он прав, между прочим. А еще от акта любви получаются малыши, — она поглаживает себя по животу. — Так что не нужно стесняться этой темы. Дети — это огромное счастье. Вам с Санни тоже пора задуматься.

Мы с девочками осторожно переглядываемся, бросая взгляды на Лесю. Надо же, она выходит замуж за человека, с которым секс — проблема. Либо твое удовольствие, либо его здоровье. Наверное, она его очень любит. Мне хочется познакомиться с Санни, посмотреть на лучшего друга Егора и на мужчину, который стоит того, чтобы ограничивать себя в этом интимном деле.

А потом мы снова возвращаемся к главному вопросу вечера, когда рядом Ксюша: как скоро ей рожать?

Я делаю большой глоток вина. Дожили, в последнее время меня мало что волнует больше.

— Ох, девочки, не хочу жаловаться при Егоре, но я уже едва живая. На работу езжу не каждый день, за рулем не помещаюсь. Егор появился на свет месяцем раньше, молюсь, чтобы мальчик последовал его примеру. Врач посоветовал регулярно заниматься сексом и ходить по лестницам, но пока что-то ни первый, ни второй способы не помогают.

Я чуть вином не давлюсь, услышав ее слова. Поднимаю глаза и ошалело переспрашиваю:

— Сексом?

— Ну да. Или ты думаешь, такую корову хотеть невозможно? — Ксюша разводит руками.

— Нет, я не к тому, просто… Ты чудесно выглядишь, какая еще корова.

— Пятнадцать уже набрала. Не знаю, что там Егор себе думает, но справляется, — она смеется, — очень хорошо. Каждый день не отхожу от него, пока не получу от него, что хочу. У него выхода нет. Но мне кажется, ему даже нравится. С фестиваля вернулся — сразу домой. Соскучился та-а-ак, — она улыбнулась и порозовела. — Как же жарко! Вам точно нормально? Может, убавим сплит? Мне постоянно то жарко, то душно. Когда уже это закончится, — она хнычет. — Последние недели что-то совсем тяжелые. Спина болит, ноги болят. Спать тяжело.

— Вероника, ты в порядке? Ты чего побледнела? — спрашивает меня Леся. — Снова спазм?

— Не обращайте внимания, — салютую своим бокалом. — Я сегодня сама не своя.

Просто нет слов. Вообще ни единого.

— Девочки, может, рано еще рассказывать, но не могу удержаться. На свадьбе я пить не буду, потому что… кажется, у меня тоже задержка! — спасает меня Полина, после чего все кидаются ее обнимать и поздравлять. И дальше говорим только о ней, спасибо Господи.

Домой я приползаю, едва перебирая ногами. По мне проехался грузовик. Дважды. Или поезд. Или поезд, груженный грузовиками. Я не думаю о работе, о завтрашнем дне. Я мечтаю утонуть в синем море.

Не может она врать с такими искренними глазами. Не могут беременные девушки быть такими суками. А это означает только одно. Боже.

Не знаю, кому и чему верить. Похоже, в нашем любовном треугольнике главный идиот — это все же я. Руки дрожат. Она говорила уверенно… будто это само собой. Не вижу ни единой причины, кроме глупой девчачьей наивности, почему я не должна ей верить.

Наверное, мне полезно было испытать все это, чтобы осознать, куда вляпалась. За все надо платить. Каждый украденный у судьбы миг счастья в один момент становится таким тяжелым, что ухнет вниз, утащив за собой на дно.

Ксюша все же в очередной раз убавила сплит, отчего я продрогла до костей на ее чертовой новенькой кухне. Несколько минут отогреваюсь под обжигающе горячим душем, а затем, разозлившись на себя, меняю положение крана, сделав поток воды ледяным. Я вскрикиваю от шока и боли, когда вода обжигает разгоряченную кожу. Приседаю, обнимая себя руками. Кусаю губы. Я хочу сделать себе больно, наказать себя за все, что сделала. Мне нужно искупление.

Когда я, наконец, выбираюсь из душа — раскрасневшаяся и почему-то пятнами, слышу нетерпеливые звонки одновременно в дверь и на мобильный. Его номер на дисплее, он сам на лестничной площадке. Зачем? Стоит, смотрит прямо на меня, будто видит через глазок. На сотовом десять пропущенных. Настроен решительно, и что-то мне подсказывает, что явился ругаться. Мириться так усердно не рвутся. Наспех одеваюсь и открываю:

— Зачем ты пришел? — спрашиваю настороженно, потому что догадываюсь о цели визита. Он злится, что я приперлась к нему домой и говорила с его женой. Дядя Паша однажды сильно поругался с мамой, когда узнал, что она ходила беседовать с его законной супругой. Женщины пытались найти выход по-хорошему, потому что по-плохому годами не получалось. Это не лучший мамин поступок, но маму осуждать я не имею права. Зато себя — сколько угодно.

Он пришел сказать, что меня стало слишком много в его жизни. Что я переступила черту. Хватаюсь за косяк, пошатнувшись.

Жадно его рассматриваю, словно в последний раз вижу. Самый короткий роман в моей жизни. Самый болезненный и уж точно самый яркий. Люблю ведь, дурака. Безумно его люблю.

— Зайти можно? — спрашивает, глядя на меня. Выглядит бесстрастным.

— Поздно ведь, — я отступаю на шаг, пропуская его в квартиру. — Извини, чай-кофе не предлагаю, хочу поскорее лечь спать.

— Надо обсудить сегодняшний вечер, — он прикрывает за собой дверь, поворачивает замок, закрываясь.

— Давай обсудим, что ж теперь. Но я хочу, чтобы ты знал, я не планировала проводить его именно так. Ничего из случившегося не планировала.

— Ты очень красивая сегодня была, — говорит. Тянется и обхватывает ладонью мою шею, но не душит, а вместо этого большим пальцем проводит по губам, подбородку. Я выпрямляю спину, терять-то уже нечего, руки по швам, жду, что будет дальше. На секунду прикрываю глаза от той нежности, которую он вкладывает в движение. Пытаюсь распознать, пахнет ли от него Ксюшиным домом, но чувствую лишь табачные нотки и привычную туалетную воду.

— Прости меня, — говорит он. — Прости меня за этот вечер.

О Господи. Он пришел не ругаться.

От облегчения колени становятся мягкими. Едва не падаю от усталости. Ссориться нет сил, как и выяснять, фигачит ли он на два фронта. Мне так плохо… грустно и одиноко. Уголки моих губ опускаются, выдавая обиду, он делает шаг и обнимает меня, а я прижимаюсь.

— Она сказала, что вы постоянно спите вместе. Ей врач посоветовал для здоровья не ограничивать себя.

— Ну, может с кем-то она себя и не ограничивает, но уж явно не со мной, — с юмором в голосе.

Я громко всхлипываю, когда по телу пробегает волна облегчения. И, спорю, он на это улыбается.

— Она сказала, что после фестиваля ты сразу поехал к ней, потому что соскучился.

— Да, на семейный обед. Ты же знаешь, мы это практикуем. Но потом… хочешь секрет? Я закрылся в ванной и трахал кулак, представляя тебя и твои черные трусики, в которых ты была утром в воскресенье. Кстати, какие на тебе сегодня, покажешь? — он пытается нащупать через шорты контуры белья, оттягивает резинку и заглядывает под них на мою голую задницу — спешила ведь, что первое в руки попало, то и напялила. Из моего рта вырывается смешок, когда он выдыхает: «потрясающе, такое воспоминание тож лишним не будет».

— Да ну тебя. Боже, как же отвратительно д*очить на меня, находясь в ванной жены.

Он целует меня в лоб.

— Ага, все три раза. Так отвратительно, что остановиться невозможно. Только о тебе и думаю эти дни, никак не могу успокоиться.

— Не смешно, Егор.

— Да знаю, — голос становится серьезным. — Ужасная ситуация, малышка. Прости меня за нее.

— Но она сказала, что вы занимались сексом, — упорно повторяю, как попугай.

— Не друг с другом.

— Интересно, про кого она тогда рассказывала? — спрашиваю у него. Может, выяснил?

— Да пофигу, — он подхватывает меня на руки и несет в комнату, опускается на диван и сладко целует в губы. — Такты меня простишь? Я это слово произнес уже пятнадцать раз.

— Три только. За что именно тебя простить, Егор? Так много обид накопилось, я путаюсь в приоритетах.

— Что из-за меня тебе приходится врать. Сомневаться, — он чеканит слова, я понимаю, что его настроение меняется. Вот теперь он действительно злится, но не на меня. А на себя и ситуацию, в которую нас всех поставил. — Пожалуйста, потерпи еще. Бросить и разрушить наши отношения — легко. На данном этапе — все еще легко. Я не знаю, стою ли я того, более чем уверен, что не слишком, но если ты можешь допустить, что да, — пожалуйста, прости меня. Когда я согласился покрывать Ксюшу, я не догадывался, что у меня появишься ты. Что страдать будешь именно ты. Я просто… с детства привык за нее заступаться, и продолжаю это делать по инерции. Мы росли вместе, поводов было до **пы. А сегодня я смотрел на тебя и осознавал, что в защите ты нуждаешься ничуть не меньше. Если не больше. Вероника, зря ты себя накрутила. История твоих родителей — не наша история. У нас все по-другому.

— А как у нас?

— Узнаем, если продержимся еще немного.

— Думаешь, кто-то догадался? Я совсем не могу скрываться… Прости. Я старалась тебя не подставить.

— Ты не подставила. Мне жаль, что тебе было плохо, наверное, это знак, чтобы ты держалась от меня подальше. Знакам надо верить, — а сам обнимает крепче. — Пока я в тебя не влюбился, тебе нужно вычеркнуть меня из жизни. Только скажи одно слово — и я съеду из квартиры напротив. Пока еще есть время принять правильное решение. Потом от меня так просто будет не избавиться.

— От тебя уже фиг избавишься, — обиженно заявляю.

— Значит, поздняк метаться, — говорит он мрачно. — Дальше будет сложнее, — а сам продолжает гладить. Попробуй тут прими решение — оттолкнуть, когда он крепко обнимает и прижимает к себе.

Я сижу у него на коленях, наши лица так близко, но дело вовсе не идет к интиму. Я вижу, что ему плохо. Не знаю из-за чего: по-прежнему из-за Ксюши или уже из-за риска потерять меня. Лучше бы второе, конечно. Пришел-то он снова ко мне, а не к ней.

— Это будет очень долгий сентябрь, — говорю, а сама сжимаю его плечи, целую в шею и чувствую, как волоски на ней встают дыбом, ему нравится. Улыбаюсь. Хороший мой, как же ты вляпался.

— Задолбался я уже, — отвечает мне.

— Мне нужно что-то, за что я бы могла держаться, Егор. С каждым днем ты просишь больше, но ничего не обещаешь взамен.

— Что бы ты хотела?

— Для начала твою книгу. Ты дашь мне ее почитать?

— Конечно. Я же озвучил условие.

— Я хочу раньше. Хочу быть исключением.

Некоторое время он думает. Потом соглашается:

— Хорошо. На этой неделе я закончу работу и пришлю тебе файл. Может, все само собой и решится.

Мистер Математик

Привет, блог

Секунду назад я выблевал завтрак в раковину Тренера, схватился за кафель руками, чтобы удержаться на ногах. Перед глазами потемнело. А эта гнида конченная глаза открыл, лежит в красной жиже и ржет, будто я его развлекать явился.

— Сука, я думал, ты вены себе вскрыл! — в голове одна мысль — утопить нахрен, всем легче ведь станет. Тренер подтягивается на руках, устраивается поудобнее; как ребенок ногами шлепает по воде, отчего брызги во все стороны, волны через край переливаются. Веселье в самом разгаре.

— Ты бы свою рожу видел, Озер! Всю ванну мне заблевал, ублюдок! Но, клянусь, оно того стоило!

— Бл*ть, ты прикалываешься теперь таким образом? Это мода новая в твоем наркоманском притоне? — оглядываюсь. На зеркале надпись: «Все предатели», полванны кровищи, и голый Илья в ней с закрытыми глазами.

— Давно ли ты, дружище, сам приходы ловил в моем «притоне»? — разводит руками. Мы оба говорим об этой его квартире.

— Ты имеешь в виду ту пару случаев, когда впарил своим ближайшим друзьям какую-то хрень, от которой едва потом оклемались?

— Чистый кокс сейчас большая редкость, — улыбается он. Бледный, на трупака похож. Щеки впали, под глазами круги жуткие, еще и мешки, как у старика. Буквально неделю назад он выглядел не в пример лучше.

Вытираю пот с лица. Если секунду назад я злился на себя, что не смог помочь другу, пока не стало слишком поздно, теперь — на него.

— У меня сердце остановилось, идиотина.

— Я тут узнал недавно, что большинство самоубийств происходит на рассвете. Раньше никогда не задумывался. Решил — туфта, ан нет. На меня такой депрессняк напал между четырьмя и пятью утра… Озер, ты даже не представляешь. Перекрыло, хоть убейся. Думаю — а че бы и нет? Если и вскрываться, то сейчас. А потом представил себе ваши вытянутые физиономии, когда узнаете. Ржал, как конь. Понял, что никогда себе не прощу, если не увижу их вживую. Оно того стоило. Мне даже приятно, что ты так любишь меня, — он садится и демонстрирует мне свои целенькие руки со всех сторон: — Да нормально все, невредимый я, хвалит пялиться. Пошутил!

— Че за хе*ня_: в которой ты купаешься?

Он зачерпывает ладонью и выпивает:

— Томатный сок — мм-м. Хочешь? Ты любил, я помню. Правда, уже вкус какой-то странный.

— Нет слов, — выхожу в коридор, вновь набираю Санни, которому уже успел позвонить между первым и вторым рвотными позывами:

— Живой. Прикольнуться решил.

— Че?! — орет Санни. — Озер, я в купальных мокрых плавках лечу на полпути!

— Лети, лети. Мозги вправлять будем. Снова.

Заглядываю к Тренеру, который все еще плавает в томатном соке. Выдавил в воду шампунь, пытается пену взбить.

— Выбирайся, придурок, замерзнешь.

Не спорит. Послушно встает в полный рост, но при попытке перекинуть ногу через бортик поскальзывается, падает, едва успеваю отпрыгнуть, пока он не окатил меня с головы до ног. Воняет так, будто он и вправду откинулся. Ударяется затылком и… отключается, благополучно уходит с головой под воду. Вздыхаю — судьба его все-таки догнала. Через секунду вытаскиваю засранца на пол, он выплевывает красную жидкость, кашляет — зрелище чумовое.

— Озер, ну как ты мог сдать меня отцу? — начинает рыдать. Понятия не имею, под чем он сегодня, но, видимо, что-то тяжелое. Таким я его еще не видел.

— Тебе надо лечиться, дружище, — помогаю подняться на ноги и, перекинув его по-прежнему мощную руку через свое плечо, тащу парня в спальню, где он плюхается на кровать и послушно ждет, пока я хожу за полотенцем и наскоро обтираю его. Замерз, трясется всем телом.

— Надо, наверное, — отвечает после целой вечности молчания. — Я тебя ненавижу, Егор.

— Я тебе не телочка, любить меня не обязательно. Ты, главное, с фигней этой завяжи. Реально, мужик, че дальше будет?

— Если бы ты оказался в таком дерьме, я бы порадовался. Сука, как ты меня бесишь, особенно на сцене. Я монитор разбил, когда ты там речь толкал часовую. Колотило меня от отвращения. Трепался и трепался без остановки…

— Ага, мне двадцать секунд выделили, сказали, не уложишься — на работе можешь не появляться в понедельник. Отстрелялся в итоге за пятнадцать.

Он смеется, но теперь не истерично, а естественно. Не меня он ненавидит, а сцену. Вернее, свое на ней отсутствие. Ругаться сейчас с ним бесполезно, пусть сначала проспится.

Из коридора доносится шум, торопливые тяжелые шаги — Санни исследует квартиру: ванную, кухню, наконец, заглядывает к нам.

— Ну что?

— Принцессу спать укладываю, — говорю, подтыкая одеяло. Тренер смеется, неуклюже пытается меня пнуть, уворачиваюсь. Он прячет ногу под одеяло, натягивает его до подбородка. Дрожит. Сок в ванне оказался ледяным, хранился, полагаю, ночью в холодильнике, а разбавить кипятком умишка не хватило.

— Обдолбанную? — спрашивает Санни, смотрит настороженно. Он действительно в мокрых купальных плавках и в спортивной футболке. Все еще ошалелый после новости о псевдосуициде Тренера.

— А то как же, — говорю ласково.

— Иди нахрен, — психует Илья, снова рассмеявшись. — Вот не телочка ты, Егор, а люблю все- таки тебя всем сердцем. Ненавижу и люблю одновременно.

— Ого, — поднимаю руки вверх. — Это че за хрень сейчас была?

— Ты понял, о чем я. Мы не педики, мы братья! Ребят, спасибо, что не бросаете. Боже, кроме вас у меня никого не осталось. Озер, я хочу, чтобы ты знал: если бы я вправду решил покончить с собой, то, честное слово — первым бы позвонил именно тебе. Если бы ты не взял трубку, то, Санни — тебе.

— Польщен, — говорим с Колькой мрачно, почти хором, понимая, что Илья уже не слышит. Повернулся на бок и сопит. Поскорее стягиваю с себя мокрую вонючую рубашку и, пройдя на кухню, утрамбовываю ее в мусорное ведро. По полу разбросаны пустые пачки сока, кругом грязные разводы, заметно, что Илья несколько раз поскальзывался и падал на пролитом, пока готовил презентацию для тех, «кого любит и ненавидит всем сердцем».

— Думаешь, репетиция была или показательное выступление?

— Не знаю, но когда увидел — черт, сразу поверил. Даже единого сомнения не возникло. Еще и прощальную записку накатал на зеркале, видел?

— Обратил внимание. Родителям звонил?

— Сейчас буду звонить. Первому тебе набрал, потом хотел в полицию, но он очнулся. Писец. Наверное, я ожидал чего-то такого, но от того не менее жутко. После случая с девочкой в спортклубе, уже ничему не удивлюсь.

— Замяли, кстати?

— Да, заплатили ей. Куда-то в Европу их с мамкой отправили восстанавливать нервную систему. Он же ничего ей не сделал, просто напугал.

— Не успел.

— Возможно.

— Так ей хоть шестнадцать есть или нет?

— Есть вроде бы. Я подробностей не знаю, с его отцом долго тогда разговаривал, но ты ведь помнишь Руслана Евгеньевича? Он кругами ходит, часами воду льет, а по сути — два слова в лучшем случае.

— Трудно ему.

— Да, это ж не ребенка под замок посадить, мужику под тридцать, в нем силы немерено.

— Может, и не надо было отмазывать?

— Не по этой статье только.

— Да, ты прав.

— Все время повторяет, что ненавидит нас. Затем просит не бросать — и по новой. Сколько лет общаемся, все детство на сборах в одном корпусе прожили. Жалко.

— Да больше — на соседних кроватях спали. И мне жалко его, пока был в адеквате, он ведь очень много для нас делал. Помнишь? Всегда поддерживал, ради того, чтобы просто поорать в толпе на моих первых соревнованиях — через океан перелетел.

— Что делать, Санни?

— А что мы можем? Предлагаешь похитить его и запереть на пару месяцев на какой-нибудь даче?

— Ага, как у Троппера, — улыбаюсь.

— Не читал я твоих книжек. Егор, он напал на ребенка. Это финиш. Не знаю, что может быть хуже.

— Как очухался, сам испугался, но я согласен — это финиш.

— Не знаю, испугался он или нет, меня там не было.

— А я был. Слушай, если я когда-нибудь пойду по стопам, дай слово, что скажешь мне правду в лицо. Не станешь игнорировать.

— Тебе я при первом прецеденте нос сломаю, причем таким образом, чтобы нюхать ты больше вообще ничего не смог бы, даже лютики-цветочки. Придется через задницу кокс загонять, во прикол! — он захохотал, я тоже. Наверное, это нервное у нас. — Даже не сомневайся.

— Его сломанный нос вряд ли удержит, — мы вернулись в спальню и смотрим на спящего друга.

— Как ребенок: пока дрыхнет, сама милота и благоразумие.

— Упустили его. У меня соревнования последние полгода, раз решил уходить — надо это красиво сделать. Ты, как Ксюха забеременела, совсем пропал с радаров. Даже я неделями тебя не видел. Это не в претензию, просто констатирую факт.

Глупо упираться, понимаю, что он в мразь превратился, и мало того, что сам подсел на тяжеляк, еще и нам с Санни подмешивал тайком. Плевать ему было, что Санни скоро женится, а у меня жена беременная. С*ать он хотел на наши жизни, всеми силами тянул за собой. И я ведь начал поддаваться. Под наркотой мир совсем другой. Красивый. Меня так крыло поначалу из-за Ксюхиной измены, что если бы продолжил плыть по течению, сам был бы близок к тому, чтобы плавать в ванне, правда, не среди выжатых помидоров. Сколько раз я вот так же просыпался на полу в ванной в обнимку с унитазом, с настолько убийственным похмельем, что башку от пола не оторвать. К счастью, Ксюша рано утром уходила из дома, давая мне возможность привести себя и квартиру в порядок к ее возвращению. Позор такой.

Не я это был. Сейчас вспоминаю, и осознаю — не я. Чмошник. Баб других не хотелось. Писать тексты не хотелось. Первые два месяца, как узнал правду, вообще не помню.

Все лучшее, что когда-либо сочинялось, создавалось либо в периоды жесточайшей депрессии, либо на бешеном подъеме. Долгие годы я интуитивно искал то первое, то второе — боль и удовольствие, которые выплескивал в текстах. Как на качелях: подъем-провал-снова вверх «да вот же звезды!» — снова вниз, на исходную. А потом я ударился об дно, от которого оттолкнуться не получалось. Зыбкое, засасывало. Творчество во мне умерло, я подыхал следом за ним. Секс-дурь-секс-дурь-секс-кокаин-секс-тяжеляк… Вероника.

Утром меня разбудила смс-ка от Тренера: «Надо поговорить. Приедешь сейчас?». Но я потратил минут пятнадцать на пустую болтовню с сонной Вероникой. Вел пальцами по ее обнаженному бедру, задирая шелковую ночную сорочку, а они, пальцы, — натуральным образом дрожали. От эмоций. И это была не похоть. Не только она.

Кружевной вырез открывал грудь. Черные волосы растрепались из нетугой косы, что, кстати, минус — за ночь буквально объелся ими.

Мы перекинулись несколькими фразами ни о чем, лениво обнимались. Было хорошо. А ведь знаете, жизнь всегда на грани — разрушает. Иногда хочется, чтобы было просто — хорошо.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— В пять утра встанешь печь мне блины?

— Все мы такие хорошие, пока на нас не женишься, — подмигнула, поднимаясь первой. — Пойдем кушать, Озерский.

— Ты хотя бы этого не скрываешь, — сказал, усмехнувшись.

— Потому что у меня нет цели окольцевать тебя.

А дальше я сидел на стульчике в ее кухне, наблюдал, как она, зевая, жарит яичницу и лепит бутерброды, и думал о том, что всего этого могло бы не быть, поведи мы себя вчера иначе. Было опасно. Но мы выиграли еще как минимум одни сутки.

Признаюсь честно, поначалу, увидев Веро на пороге своего дома, я взбесился. На ум пришли очевидные выводы — явилась во всей красе, чтоб меня испытать. Спровоцировать на какой- то поступок и посмотреть, как отреагирую. Договорились ведь заранее, что не будем обострять. Но потом своими глазами наблюдал, как ей было непросто, к тому же Леся позвонила после ужина, мы проговорили около получаса по телефону. Она в красках передала мне некоторые Ксюшины реплики, и реакцию на них Веро. Не знаю, что нашло на Леську, но каким-то образом Ксюха умудрилась ее выбесить, а тут еще постараться нужно.

Наша связь с Вероникой приносит много боли ей, неудобств мне, но при этом мы охотно усугубляем ситуацию, потому что иначе просто не можем.

Леся сказала напрямую: «Как бы она не влюбилась в тебя. Так на тебя смотрит, что у меня желудок ноет. Я не знала, что на тебя вообще можно так смотреть. Разберись со своими женщинами, Егор, потом ведь один останешься».

Влюбилась в меня.

Эта красивая, смелая, одновременно с этим — ранимая девочка ради меня переступила через совесть и моральные принципы. От одной мысли об этом хочется сорваться с места, отыскать ее, схватить и целовать бесконечно долго. Можете меня возненавидеть, но ситуация трындец как заводит.

Вероника. Я довел себя до того, что от одного ее имени волоски на теле встают дыбом. Моя. В пять утра я ласкал ее тело, чуть позже лез под сорочку на кухне, понимая, насколько это неправильно. А ведь это еще даже не секс.

Мне нравятся все ее прошлые ошибки и проступки, они сделали ее именно такой, какая она есть. Да, она отчаянная настолько, что способна припереться домой к жене любимого мужчины. А потом удивить наивностью, поверив на слово в верность, и стонать, пока я посасываю ее соски, сжимая пальцами бедра. Да, с Вероникой мы переступили через все грани морали, но она — вероятно, единственная причина, почему Санни сейчас ломает голову, как спасти Илью, а не нас с ним обоих.

«Знаешь что?» — пишу Веронике сразу после того, как переговорил с мамой тренера, стараясь популярно донести, насколько все серьезно. Нагнетать я умею, иначе кто ж будет читать мои тексты.

«А ну-ка», — отвечает она мне. В шкафу удалось отыскать чистую одежду, которая мне подошла, застегиваю пуговицы на груди.

«Бесит, что ты находишься в поиске. Давай эту тему как-то закроем?»

«Чего?»

Отправляю ей скрин сообщения, где она мне в очередной раз писала, что, конечно же, все у нас будет, если к тому времени она не повстречает настоящую любовь. Она ж верная, не то, что я — му*ачье. Она не изменяет.

«Того. Спать только со мной будешь. Ни с кем больше».

«Ты, видимо, умом тронулся, Озерский. Я с тобой не сплю. Я вообще с женатиками не сплю».

«Не спишь. Всего лишь задорно кончаешь».

Она молчит с минуту, потом отвечает:

«С тобой только».

Наверное, ее грудь я мог бы целовать вечность. Санни делился как-то, что переспав однажды с Лесей, мог думать только о том, чтобы повторить это. А когда они расходились на время, жаловался, что финиша с другими достигнуть очень трудно. Звучит бредово, но красиво.

Санни должен будет меня понять, когда правда вылезет наружу. Я напомню ему о том разговоре.

Я больше не люблю жену. Совсем. Видимо, слишком ярко горело чувство — выжгло все светлое. И вспомнить-то хорошего будто нечего.

Человек не может помирать бесконечно, либо конец ему наступит, либо отболит.

Я по-прежнему ее уважаю. Сильная личность, красивая женщина. Ксюша сумела, несмотря на дислексию, получить образование и открыть свадебный салон, а в следующие десять лет преуспеть в этом бизнесе. Она осталась бойкой и уверенной в себе несмотря на то, что ее нещадно ущемлял и даже бил отец. Он запрещал ей носить нескромную одежду, тусоваться с друзьями, мальчики — так вообще табу. Все это звучит не так ужасно, если у вас нет Ксюхиного темперамента и неугомонности. Она — пожизненный центр внимания, где бы ни появилась — тут же становилась незаменимой. Вся ее юность — битва неугомонной натуры со старомодными устоями.

Где-то здесь, кстати, берет истоки моя многолетняя дружба с Санниковыми. Однажды ее отец явился домой намного раньше обычного и застукал дочь с поклонником. Санни тарабанил в мою дверь, как ошпаренный, орал, что надо спасать сестру, отец слетел с катушек. Но моего папы дома не оказалось. Мать бросилась к соседке его вызванивать — у нас телефон не работал в то время, а я — в соседнюю квартиру. Ухажер свалил пулей, в итоге мы с Колькой — два тринадцатилетних сопляка — стояли между Ксюхой и ее отцом — моим нынешним работодателем, он грозился ее избить до смерти, из серии: сам породил шлюху, сам и убью. Страшно было писец, чуть не обоссались оба. Мамка кое-как дозвонилась до отца, он, к счастью, работал в Москве, бросил съемки и пулей домой. Успел, скрутил Санникова- старшего. Через какое-то время приступ агрессии прошел, подъехала и Ксюшина мама, в итоге Маленькая Санни отделалась домашним арестом на три месяца. После этого она, конечно, стала хитрее и подобных промашек не допускала, а я почувствовал себя героем.

Наверное, наши семьи слишком идеальные с виду, а также успешные и дружные. Если рассказать, что творилось на самом деле, у людей уши трубочками свернутся. Сразу после школы Ксюха сбежала в общагу, но не думайте, что голодала. Ее мама тайком переводила на ее счет кругленькие суммы, возле общежития стоял единственный мерс — угадайте чей.

Этот этап в моей жизни длился полтора десятилетия. И закончился. Да, болезненно, признаю, я не хотел его отпускать, противился, чуть не подох сам вместе с этим, блин, этапом.

Удивительно, но следом за ним пришел новый. Возможно, он будет еще длительнее, и имя ему — зрелость.

И знаете, мне сейчас комфортно. Пережитое — громадный жизненный опыт, который было необходимо получить, чтобы испытать те эмоции, которые сейчас разрывают изнутри.

«Норм?» — пишу Веронике.

«Норм», — отвечает. Я курю на балконе, смотрю вниз на парковку. Двадцатый этаж — однажды этот наркоман сообразит, что можно не вены резать, а просто сигануть вниз.

— Посмотрим, кто у него сейчас дилер? — выходит ко мне Санни. — Я разблочил отпечатком пальца телефон, пока дрыхнет. Что так смотришь? Не ты ли его отцу слил инфу только что?

— Ладно, давай. Только быстро.

Мы листаем сообщения, ничего, разумеется, не находим. Несколько раз в день он чистит сотовый. Открываем исходящие, и я замечаю знакомый номер — угадайте чей. Сам долго не заносил в телефонную книжку, потому выучил. Тренер звонил Веронике позавчера, вчера. Входящих, впрочем, нет. Плохо, что он о ней знает. Придется рассказать девушке, на что способны мои друзья. Напугать. Увы, он ей понравился: еще бы, он — тренер, она — бывший тренер. Миллион общих тем!

Над телеком Ильи прибита длинная полка, на ней фотографии, где хозяин квартиры разных возрастов с родителями, братьями, а вот мы втроем: он, я и Санни. Нам тут лет по шестнадцать. Мы тогда примерно на равных были. В течение следующих пары лет Илья ушел в культуризм, Санни остался в смешанных единоборствах, а я завязал со спортом. После одного случая. Рядом куча кубков и наград. Фото, где он на пике своей формы — на различных соревнованиях: Европа, Штаты… А сейчас я боюсь, как бы он снова, потеряв рассудок, не набросился на кого-нибудь беспомощного. Поговорю с ним, как проснется, на тему: тронет Веронику — убью без единого сомнения. Я ведь мог бы его сегодня не вылавливать.

Страшно? Мне тоже не по себе от этих мыслей. Я мог бы просто сказать, что пришел, когда он уже утонул. Шутить со мной не стоит, Илья. Я, конечно, парень добрый, но за свое глотку перегрызу, не задумываясь.

Вторникам сам Бог велел получаться насыщенными, они ведь не понедельники, когда мир только раскачивается (и ты вместе с ним), пытаясь включиться в рабочую неделю после очередных незабываемых выходных. И хотя профессия писателя в принципе не подразумевает отдыха — даже когда я занимаюсь чем-то личным или отстраненным, то мысленно выстраиваю сюжеты, прикидываю, как будут смотреться эпизоды на экране, — тем не менее, вышеописанное правило распространяется и на меня.

Что-то переломное, из ряда вон выходящее, частенько сваливается на голову именно во вторник, и сегодняшний день — не стал исключением. Проснуться рядом с женщиной, которая, сама того не желая, стала незаменимой, следом испытать шок от понимания, что некогда близкий друг не справился с проблемами и добровольно отказался от борьбы, а следом получить неожиданную весть о том, что мальчик что-то сильно активничает, надо бы к врачу!

Ксюше показалось, что она рожает, вернее «что-то как-то ей не так». Это нормально? Откуда ж мне знать?! Рисковать не стали, поскорее к ней, потом в роддом, где девушку внимательно осмотрели, а затем отправили домой отдыхать. Состояние плода отличное, все показатели в норме, врач объяснил, что торопить процесс смысла нет, тем более что времени по срокам достаточно, а природа сама знает, когда пора. Я, конечно, немного понервничал.

Предстоящий развод — событие судьбоносное, и очевидно, что не могли долгожданные роды случиться внезапно и вот так запросто. О нет, подозреваю, всю душу мне ближайший месяц вымотает.

По дороге туда Ксюша в основном молчала, прислушивалась к ощущениям, переписывалась с врачом, обратно же — повеселела, благодарила, что быстро откликнулся, бросил дела, и вообще за все, что для нее делаю. А что я, в общем-то, делаю? До появления Вероники мой вклад в наш брак можно было назвать ничтожным. Не за что, Ксюша. Теперь же игра в счастливую семью стоит тысяч спасибо, несмотря на то, что исходные обстоятельства не изменились.

Так что — да, пожалуйста. Я же обещал прикрывать тебя.

Затем она немного поплакала, признаваясь, что тяжело, устала и физически, и морально. Одиноко ей. И деваться некуда — к родителям не хочет, отец курит прямо на кухне и в туалете, что невыносимо. А маму к себе позвать нельзя, тогда ведь придется объяснять, почему любимый муж не ночует дома.

Ксюша выдыхается, какой-то нерв в боку защемило. Другими словами, роды — явление долгожданное не только для меня, но и для нее тоже.

Пообедали в ресторанчике, расположенном по пути, болтая о том о сем. Я был настолько голоден, что поначалу просто кивал — шутка ли, дело к вечеру, а мой организм лишился даже обещанного завтрака, спасибо Тренеру. Вторник, мать его — перекусить некогда!

А потом, сжав салфетку пальцами, Ксюша вздохнула и, взглянув мне в глаза, серьезно спросила, не надумал ли я возвращаться. Ее упорное нежелание признать, что между нами все кончено — удручает. Теперь, глядя на ситуацию из другого угла трезвым взглядом, в обход призмы смертельной обиды на природу за неспособность самому дать потомство — я понимаю, что, вероятно, нужно было разводиться сразу. Сейчас бы уже отболело. Сделал бы вид, что мне наплевать. Но тогда казалось, что она в настолько нестабильном состоянии, что прижми девушку к стенке — или потеряла бы ребенка, или сама бы от него избавилась, лишь бы не оказаться виновной.

Сейчас Ксюша другая. Заметно, что она обожает своего малыша. Вероника права, ради ребенка женщина готова на удивительные вещи. Будем считать, что ей помогли эти месяцы передышки и подготовки.

Освещение в ресторанчике довольно невнятное, к тому же мы сидим практически в углу, где нет окон, а ближайшее загораживают тяжелые шторы, поэтому Ксюша, убедившись, что никто из персонала на нас не смотрит, быстро опускает лямку платья и быстро показывает свою полную грудь, по которой сегодня утром поползли белые растяжки, отчего Маленькая Санни рыдала час в одиночестве. Вздыхаю. Что на это сказать? Я давно не в том возрасте, когда отталкивают мелкие дефекты женского тела. Хотя, если подумать, захотев женщину, я бы вряд ли остановился из-за подобной фигни в любом возрасте. Скорее всего, я бы или не заметил, или бы просто отметил мимоходом: о, растяжечки — и дальше занялся бы своим лучшим в мире делом.

Она ищет моего ответа.

— Да это ж ерунда, — успокаиваю ее. По глазам вижу — не верит, но облегченно выдыхает. — Нашла из-за чего слезы лить. Самое главное, что ты мамкой будешь. Обалдеть, Ксюх, — улыбаюсь. — Каких-то несколько дней — и будешь гонять с коляской по всем детским площадкам района.

— А ты папкой, — упорно повторяет она. Не спорю. Ни к чему обострять. — Егор, а у тебя есть кто-нибудь?

— Мы же договорились, что наш брак — фиктивный. Разумеется, у меня кто-то есть.

— Нет, я не про шлюх, — качает головой. — Отношения с кем-нибудь.

— А какое это имеет значение? — спрашиваю довольно жестко, ее губы начинают дрожать. -

Ксюш, в беде-голоде я тебя не брошу, — беру ее за руку, успокаивая. — Я перебесился. Поначалу смотреть на тебя не мог, не мечтая придушить, — она улыбается. — Но время лечит. Или, знаешь, притупляет. В критической ситуации можешь на меня рассчитывать, в остальном

— уверен, справишься сама.

— Раз ты сам об этом заговорил… Я все думаю, давай отложим наш развод еще ненадолго?

— Нет.

— Если ребенок откажется твоим… да он точно окажется, тогда…

— Без разницы.

— Но почему?! Я не понимаю тебя!

— Слишком много женщин со мной случились за последние месяцы, чтобы продолжать играть в любящего мужа.

— Для меня это не имеет значения. Пожалуйста, только возвращайся.

— В этом-то и дело, Ксюш. Тебе плевать, с кем сплю я, меня давно не заботит, кто развлекает тебя. Это не брак. Разве только от слова «бракованный» по всем параметрам.

— Идеалист ты, Егор. Откуда только в тебе взялось это дерьмо. Мы подходим друг другу. Столько лет маялись и все равно поженились. Первая любовь — самая сильная.

— То, что тысячу лет назад ты мне сделала минет из жалости, не значит, что я был твоей первой любовью, — смеюсь, допивая вторую чашку кофе.

— Первый минет в моей жизни. И в твоей, кстати, — поднимает вверх палец.

— Нет, Ксюш, — качаю головой. — Этого маловато будет. Мы ведь обсуждали ситуацию тысячу раз, сразу после рождения мой адвокат начинает заниматься разводом, для тебя это не должно стать сюрпризом.

— Даже если он твой?

— Тогда мы сделаем усилие и договоримся, как будем воспитывать его, живя раздельно.

— Ясно. Все понятно, — она дергается. — Больше можешь ничего не говорить. Дело в женщине. Расскажешь, кто она?

— Ты же только что сказала, что я могу больше ничего не говорить, — развожу руками.

— Егор!

— Тебя это не должно сейчас беспокоить.

— Но ведь беспокоит! — она поднимается насколько только может расторопно. Вилка звякает о тарелку и падает на пол, на нас оборачиваются. Смотрят на меня укоризненно. Окей, как обычно.

— Тихо, Маленькая Санни. Поехали, я отвезу тебя домой, — приобнимаю ее за плечи и, расплатившись, вывожу на улицу. Свежий ветерок остужает Ксюшин порыв, она шмыгает носом, пока идем на парковку. Хорошо, что становится прохладнее. Духота плохо влияет на людей, от нее плавится мозг, поступки, о которых потом жалеешь, совершаются сами собой. Зиму я люблю намного больше: в тепле батарей пишется лучше. Чем морознее за окном, тем уютнее дома. И когда я думаю о доме, то имею в виду свою квартирку «для траха», это ли не показатель?

— Я всегда знала, что бы ни случилось — у меня есть ты, который бросит всех и вся ради меня. А теперь ты говоришь, что с кем-то тебе лучше, чем со мной.

— Возможно, пришло время нам обоим начать жить без запасного аэродрома, коим мы являлись друг для друга. Я понимаю, это страшно, но другого выхода нет.

— Господи, ненавижу, когда ты такой: пришибленный своей моралью. Ты ведь гребаный наркоман, который столько баб переимел, что страшно представить! Че вы только не творили с Санни у Тренера, мне за вас страшно было! А теперь ты говоришь мне о том, что слишком хорош для меня?

— Я тебя больше не люблю, — говорю ей уже в машине. От этих слов она вздрагивает. Ведет себя, ей-богу, будто не трахалась с другими за моей спиной. Мой голос звучит натянутей, чем я рассчитывал. — Я не знаю, что еще добавить. Извини меня, — развожу руками. Не получается сказать ей в лицо, что теперь она у меня ассоциируется с самым гнусным периодом в моей жизни. Возможно, какая-то любовь способна такое выдержать, моя — определенно точно — нет. Ее попытки вернуть отношения вызывают даже не злость, а раздражение. Плохая эмоция. Рядом с ней любовь умирает быстрой легкой смертью.

— Что прикажешь делать мне с моей любовью к тебе?

— Переключись на кого-то другого. Ребенка своего. Будь хорошей девочкой, не обостряй. Я и так сделал для тебя много. Больше, чем кто бы то ни был другой на моем месте.