* * *

Некоторые наброски Егор делает от руки. С тех пор, как он вернулся к работе, на его столе стопки листов А4, одни исписаны стремительным нечитаемым почерком от кромки до кромки, на других — буквально пара слов в центре, кружком обведенные имена, стрелочки. И даты, даты, даты!

Он купил рулон обоев — весьма страшненьких, кстати — отрезал три куска в несколько метров, на каждом маркером провел линию посередине, на которую нанес временную шкалу. В первом случае деления соответствовали годам, во втором — месяцам, в третьем — дням одного года. Егор потратил много часов, отмечая на своих импровизированных календарях события — сравнивая, стараясь не допустить ошибок. В его на первый взгляд простом сериале огромное количество персонажей и событий, судьбы героев, их родителей и детей крепко переплетены.

Однажды я пришла к нему вечером после работы с едой навынос и застала в спортивных шортах в комнате на полу посреди кучи бумаг. Забавный такой — задумчивый, серьезный. Лохматый. «О, отлично. Ты-то мне и нужна», — заявил он, бросая в меня подушки, требуя сесть напротив. А затем устроил блиц-опрос из нескольких десятков каверзных вопросов, на которые нужно было отвечать, не задумываясь. Вот некоторые из них:

— Ранняя беременность или связь со взрослым мужчиной?

— Второе.

— Полная сирота или неполная семья?

— Неполная, конечно! Жалко же девочку!

— Лишний вес или проблемы с учебой?

— Насколько лишний?

— Ну, чтобы проблема была.

— С учебой, наверное. Пусть здоровенькая будет.

— Веро, мы создаем проблемную героиню, хватит упрощать ей жизнь!

— Ничего я не упрощаю. Наоборот, возможно. Какая-то уж сильно похожая на меня героиня получается, ты не заметил?

Он оторвался от своих записей и начал меня внимательно разглядывать. Прищурился.

— Что ты так смотришь? Егор, или ты рассказываешь, о чем думаешь, или я спрячусь от тебя за ширму!

— Лучше ты расскажи-ка мне подробнее про свое детство.

— А иди-ка ты нафиг, — засмеялась я, распечатывая палочки и открывая контейнер с лапшой.

— Значит, учитель математики… — протянул он задумчиво, настала моя очередь грозно прищуриваться. — Про похоронку только уберем, это испугает аудиторию. У твоего дяди будет секс-шоп, это вызовет резонанс среди родителей, а подобного рода шумиха сделает «Черепашку не ниндзя» запретным плодом. И, что самое главное, популярным!

Я показала ему средний палец, он мгновенно вернул мне жест, после чего мы враз облизали губы.

Вот черт.

Не представляю себе, чтобы они с Ксюшей вот так часами сидели на полу, периодически обмениваясь факами. А может, я ошибаюсь, и именно так все у них и начиналось. Озерский выходит покурить на свежий воздух, я следую за ним. Смотрю на свой одинокий балкон, с которого плавненько перекочевала сюда, Егор стоит позади, его руки на бортике по обе стороны от меня.

— «Черепашку не ниндзя»? — переспросила через некоторое время с улыбкой.

— Да, это черновое название. Говорю же, прет меня от этих упоротых на вид земноводных. Расскажи подробнее про Августа. Что тебя в нем зацепило?

На некоторое время я задумалась:

— Сложно понять девочку-подростка. Сейчас, оглядываясь назад, я склоняюсь к тому, что просто пыталась убежать от отчаяния. Переходный возраст, сам понимаешь. Любая мелочь кажется концом света, а завал экзаменов — это далеко не мелочь. Просто он вовремя обратил на меня внимание, и этого оказалось достаточно.

— Кто бы вложил в голову мальчишкам эту простую истину, — хохотнул Егор: — Не стоит бояться, девочки ждут, чтобы просто хоть кто-нибудь обратил на них внимание.

— А потом, уже курсе на третьем, я познакомилась с Генкой, такая дура была, даже из армии его ждала год.

— А потом?

— Не сошлись в итоге характерами. Когда отношения стали серьезнее некуда, оказалось, что мы слишком разные.

— Он тебя обидел?

— Не знаю, кто кого обидел сильнее. Я вообще совершила достаточно много ошибок в своей жизни. Иногда мне не по себе от мысли, куда меня может завести моя бездумность.

— Все совершают ошибки. Главное — не допускать фатальных. Ты страстная натура, но это не мешает тебе оставаться хорошим человеком. Вот увидишь, ты понравишься зрителям.

— Егор, не вздумай!

— Тебя будут любить десятки тысяч людей, а я — сильно ревновать, — он обнимает меня, а потом нахально заявляет: — Я сделаю тебя блондинкой.

— Это еще почему?!

— Потому что вот такая ты — только для меня.

* * *

Позднее утро после Полькиной свадьбы мы с Галкой проводим за изучением его набросков,

нашли кое-что по новому молодежному сериалу, которым он активно занимается параллельно с основной работой, хотя знает, что скоро будет увольняться. Пять девушек, трое парней — основной состав главных героев. У каждого своя борьба, своя правда — пусть детская, но отсюда не менее заслуживающая внимания и уважения. Ребята все до единого — сильные личности, жаль, что пока путаются, частенько выбирая неправильную дорожку. Ведет их то влево, то вправо. Все как в жизни: большинству везет, они справляются с пубертатом, но некоторым — не очень. Егор обмолвился, что из его восьмерки не повезет двоим, но пока держит в секрете, кому именно.

— Представляешь, он о нас напишет, — разговариваю я вслух с черепахой, — о тебе тут тоже есть. Но тебе он имя сохранил, а мне — нет. Я буду Валерией. Красивое имя, как ты считаешь?

В дверь стучат — наверное, это курьер привез Галке особый корм, идеальный для ее породы черепах. Ни о чем не задумываясь, я открываю замок, толкаю дверь и замираю.

Целую секунду мы с Ксюшей смотрим друг другу в глаза, я моргаю первой, она следом. Шок такой силы, будто мы с этой женщиной действительно обитаем в разных вселенных, которые каким-то непостижимым образом пересеклись.

В точке «Егор» они пересеклись, мать его, засранца!

Случись такое неделю назад, я бы умерла на месте. Но с тех пор произошло многое: заброшенный санаторий, визит Математика ко мне домой с целью помириться, практически официальные признания в любви. Однокоренные слова, ага, Егор, как романтично!

Я не буду умирать на месте перед без пяти минут бывшей женой.

Ксюша оглядывает меня с ног до головы — а я в спортивных черных штанах с лампасами и в коротком топе без белья. Босиком. На голове нелепый пучок из волос. Другими словами, чувствую себя как дома.

— Егор? — зовет Ксюша громко.

— Его нет, — отвечаю я на контрасте шепотом. Голос куда-то улетучился. Сбежал.

Она переступает порог, а я пропускаю ее домой, не имея ни единой возможности закрыть перед носом дверь.

Так тихо… Мысленно я ожидаю скрежета или чего-то в этом роде. Целые вселенные сталкиваются, должен быть невыносимый рев! А в реальности слышатся лишь Ксюшины шаги по квартире да мое сердце, колотящееся в висках.

Ксюша оценивает обстановку, затем говорит предельно спокойно:

— Стоило раньше догадаться, что это ты, — она ходит туда-сюда, осматривается. Мое бедное сердце однажды не выдержит всего этого и просто остановится. Отпираться глупо, бессмысленно. Полностью моя ошибка — не стоило здесь находиться весь день. Утром покормить Галку — и сразу домой. Я пораженно прикрываю глаза. Прячу руки за спиной.

Что же делать?

Ксюша часто дышит, выпучила глаза. Между нами всего метра два и ужасное знание, которое больше не получится скрывать.

Неделю назад я бы убежала. Хорошо, что мне дали эту неделю перед очередным испытанием на прочность!

— Интересно, когда ты вызвалась вернуть ему мое кольцо, вы уже спали? — спрашивает она натянуто.

— Нет, в этот вечер мы как раз и познакомились. Он, кстати, тогда и рассказал, что ты непонятно от кого залетела, поставив семью в весьма пикантную ситуацию, — говорю так же безэмоционально. Она чуть прищуривается, больше ничем не выдавая гнева. Даже непонятно, задели ее мои слова или нет.

— Ясно. И ты своего не упустила, — говорит она, и добавляет: — тварь, — смакуя это слово.

Ну что ж, тварь — так тварь.

— По крайней мере, не я трахалась за его спиной на стороне.

— Убирайся.

— С какой стати?

Ее глаза расширяются, такой дерзости она не ожидала.

— Это квартира моего супруга.

— Он ее снимает полгода, а ты только сейчас об этом узнала? Зачем ты пришла, Ксюш? Между вами давно все кончено.

Она делает шаг ближе:

— Я даже не буду тратить на тебя нервы — как только родится малыш, ты вылетишь из нашей жизни, как смытый в унитазе кусок дерьма. А уж я позабочусь, чтобы все твои друзья и знакомые узнали о том, как ты себя вела.

Мое сердце сейчас выпрыгнет из груди. Пальцы сжаты в кулаки до боли. Я выпрямляюсь в полный рост, расправляю плечи. Поздно скрываться, прятаться. Да, я такая, какая есть. И я не собираюсь отдавать Егора этой женщине без боя.

— Ты это расскажешь до того, как все узнают, что ты в браке родила не от мужа, или уже после?

— От мужа, — огрызается Ксюша. — Я каждый день молюсь о том, чтобы от мужа. И так и будет. Я вообще по жизни везучая.

Я теряю тормоза:

— А я каждый день молюсь, чтобы не от него. Посмотрим, у кого связь с небом налажена лучше.

Она вспыхивает, не ожидая удара. Тебе хоть раз в жизни давали отпор, Ксюша? Я позволяю себе улыбку. Наслышана, что Коля и Егор с детства тебя защищали и жалели. Еще бы, брат — чемпион, попробуй кто слово скажи поперек! Ты хоть раз оказывалась в ситуации, когда на голову обрушиваются небеса в виде позора такой силы, что не подняться, и заступиться некому?

Так вот, я в этом всем живу с рождения. И тем не менее, Егору со мной в тысячу раз лучше.

— Сука, — тянет она, — какая же ты сука!

— Я тебе не Егор, жалеть тебя и твои чувства из-за беременности не собираюсь. Хотя, знаешь, все-таки жалею. Я бы могла настоять, заставить его лаской уйти от тебя немедленно, но я этого не делаю. Потому что понимаю, для Егора важно сделать все правильно с моральной точки зрения. В курсе ты или нет, но когда любишь — думаешь о чувствах своего мужчины.

— Я ему прощу тебя, — говорит она, взяв себя в руки. — Уже скоро. Тренерша из похоронки, тьфу ты. Недолго тебе осталось спать с моим мужем. Ты пожалеешь, Вероника, что перешла мне дорогу.

— Давай, напади. Я даже жду этого. Настрой его окончательно против себя. Жги мосты! Мне только это и нужно.

Она подходит и толкает меня в грудь. Изо всех сил. Я отставляю ногу назад, но не успеваю — и ударяюсь затылком об стену.

— Он бы никогда от тебя не ушел, если бы ты сама все не испортила, — выплевываю слова, пытаясь проморгать слезы. — Ты просто еще не поняла, что все кончено. Скажи мне одну вещь: что заставило тебя изменить ему? Ведь не единожды это было! Если ты так сильно его любишь, что готова простить все на свете, и знаешь, насколько он ревнивый, как ты допустила ситуацию, что не знаешь от кого беременная? Как такое вообще возможно?

— Ты думаешь, что он влюбился в тебя? Дурочка моя! Поверь мне — нисколько. Дружить с ним — весело, встречаться — уже не так. Если бы он реально влюбился в тебя, ты бы почувствовала изменения в его поведении и уже не радовалась бы так сильно. В своей тупейшей ревности он просто невыносим! А я старалась! — она кричит. — Видит Бог, я пыталась сохранить наш брак, но он сам не оставил мне выбора.

— Каким же образом? Тем, что был против загулов?

— Своим щенячьим обожанием! — всплеснула руками. В глазах появился лихорадочный блеск. Ее прорвало, Ксюша словно забыла, с кем разговаривает и на какую тему. На время мы перестали быть врагами. — Ты когда-нибудь встречалась не с мужчиной, а с фанатом? Преданным поклонником! Его настырная забота, идиотские попытки сделать меня типа счастливой портили абсолютно все! Это ужасно!

— Ужасно, когда мужчина заботится о своей жене?

— Да мне не этого хотелось! А обычного мужика! С которым не задыхаешься. Который может наорать, в конце концов, стукнуть кулаком по столу! Обычного мужика, который бы не любовью со мной занимался, — она брезгливо кривит губы, — а просто взял за волосы, нагнул и… поимел так, чтобы ноги дрожали. Егор бесил меня, ты себе даже не представляешь, как сильно он меня бесил своей преданностью каждый наш Божий день!

— Так зачем ты вообще за него замуж вышла?

— За тем же, почему и сейчас не отпущу. Из-за любви. Я по-прежнему его люблю, несмотря ни на что, — она прижимает руку к груди. — Ты себе даже не представляешь, какой он… бывает…

— Хороший, — заканчиваю за нее. — Отлично представляю.

— Да, несколько раз я срывалась на интрижки, но он сам в этом виноват! Я пыталась… он, как гребаный осел, считал наш союз идеальным, а я мечтала только о том, чтобы разорвать нимб на голове в клочья! Боже, какая я была дура, — она присаживается на краешек кровати и трет глаза. — Набитая идиотка! Как я жалею… Мне хотелось… понимаешь, доказать ему, что я обычная женщина — с пороками, слабостями! Он ведь… что ни говори, очень хорош в постели.

— Не то слово, — киваю я.

— С другими было не в пример хуже, но… я все равно это делала просто ради того, чтобы досадить ему. В некоторые месяцы это было единственной моей целью!

— О Боже мой, — я закрываю рот ладонями. Она делает то же, испугавшись. Ей хотелось выговориться, и она нашла слушателя. Боже, мне становится так обидно за своего Математика, что если бы она не была в положении, я бы ей все волосы на голове нахрен повыдергала!

— Но это в прошлом, — быстро добавляет, взяв себя в руки. Поднимается на ноги. — Не ценила, не понимала. Сейчас расхлебываю. Аукнулось еще как! И эти девять месяцев равнодушия стали мне уроком.

— Ксюша, он не урок тебе преподает. Ты добилась чего хотела, он разлюбил тебя.

— И полюбил тебя?

Мы будто говорим о разных людях. Описанный Ксюшей Егор сильно отличается от того мужчины, которого я видела на подоконнике с другими женщинами, и от того, что знаю лично, поэтому несколько секунд я растерянно моргаю, не зная, что сказать. Тем не менее, молчать не намерена:

— Ксюша, может… вы просто-напросто не подходите друг другу? И никогда не подойдете. Зачем ты его удерживаешь? Ведь вы оба не счастливы в этом браке.

— Дело было во мне. Но я исправлю ситуацию. Ребеночек окажется его, он вернется ко мне, и больше уже я его никогда не обижу.

— Ты в этом так уверена?

— Сегодня уйду я, — она направляется к выходу, я провожаю, — но знай — недолго тебе осталось с ним спать. Очень скоро он откажется от этой квартиры и от тебя вместе с ней. Вот увидишь. А если не откажется… очутившись на моем месте и хлебнув с ним «семейного счастья», ты поступишь точно так же, как я, сама увидишь. Счастья тебе не будет.

— А тебе удачных родов, — говорю ей вслед с улыбкой. Как только за Ксюшей закрывается дверь, я сползаю по стеночке в коридоре и закрываю голову руками, словно сверху падают камни. Сжимаюсь в комочек и часто дышу. Тихие слезы оставляют дорожки на лице. Через секунду дверь распахивается вновь — снова эта змея. Мгновение она смотрит на меня, кивает, делая какие-то выводы:

— И это только начало, — говорит мне, а затем уходит окончательно. Я подскакиваю с места, бросаюсь к двери и проворачиваю ключ в замочной скважине_; чтобы нежданных гостей больше не последовало. Беру подушку и со всей силы швыряю на пол. Рычу от злости и бессилия. Экстрима ей в жизни не хватало! Аа-а_: чуть не угробила, сука, мужика, потому что удобно с ним жить, а теперь чувствует себя жертвой ситуации! Не может такого быть, чтобы ей снова повезло. Чтобы малыш оказался от мужа! Черт, не верю в это!

Как же я зла! Просто в бешенстве! И на себя в том числе, что она вернулась — и увидела меня побежденной. По ощущениям — это самое обидное! Я прыгаю по подушке, затем иду на кухню, открываю холодильник и достаю бутылку вина, с помощью штопора мастерски — ни одного лишнего движения, сама себе удивляюсь — откупориваю ее с громким хлопком и делаю большой глоток прямо из горлышка

С этой, мать ее, Ксюшей точно спиться недолго.

Несколькими минутами позднее я успокаиваю земноводное, которому по большому счету вообще безразлично, что происходит вокруг, — наверное, таким образом я пытаюсь справиться с собственными эмоциями. А потом ухожу к себе домой, гадая, как отреагирует Егор, чью сторону примет. Страха практически нет — в понедельник он меня удивил, сейчас же я даже не сомневаюсь в том, что он не примет вражескую сторону.

***

Днем мы с Сашей катаемся в парке на самокатах. Часом ранее пробежал по всему району небольшой теплый дождик, поэтому мы гоняем прямо по мелким лужам, вспоминая детство. Мои икры забрызганы крупными и мелкими грязными каплями, синие кеды наполовину мокрые, у Саши ситуация немногим лучше. Мы крадем у лета последние теплые денечки, боюсь, не привидится уже в этом году возможности пощеголять в коротких шортиках. А может, и с Сашей вот так потусить больше не получится.

Утомившись, мы вытираем влажными салфетками ноги, едим мягкое мороженое и взахлеб обсуждаем недавнюю свадьбу — как ни в чем не бывало — из чего мимоходом делаю вывод, что Ксюша держит язык за зубами, информацией пока не делится.

Чувство вины потихонечку гложет, и чем больше времени проходит с утреннего разговора с Озерской, тем сильнее я о нем жалею. Уговариваю Сашу сходить после парка в кино, а затем поехать ко мне. Общая подруга — важный источник информации, мне страшно, что наша ссора спровоцирует внеплановые роды. Я солгала — не молюсь я о том, чтобы ребеночек оказался не от Егора. Дело ж уже сделано, хоть молись, хоть нет — ДНК не поменяется. Но я прошу у Бога здоровья ее малышу который не виноват в том, что его мать не думала о последствиях, мстя мужу за то, что он любил ее не так, как ей этого хотелось бы. Малыш вообще ни в чем не виноват, и Егор прав — он должен родиться в атмосфере мира, никак не ненависти.

Ни он, ни я просто не сможем быть вместе, если над нами нависнет настолько сильное чувство вины.

Весь вечер прокручиваю в голове утренний разговор.

Вина Егора очевидна, он слишком широко распахнул перед Ксюшей «дверь», впустил во все уголочки своей жизни, что окончательно испортило ее отношение к нему. Теперь от Ксюши сложно избавиться. Он запорол этот брак не меньше, чем она сама. Им обоим нужны свобода и новый шанс.

— Как там у Ксюхи дела? — спрашиваю, не выдержав, в один из моментов вечера у Саши. — Не родила еще?

— Понятия не имею, — пожимает та плечами.

— А что так? Я думала, вы крепко дружите.

— Она… изменилась за те годы, что мы не общались. А беременность, видимо, добавила, — Саша закатывает глаза и крутит у виска.

— Гормоны.

— Наверное. Но язык все равно нужно держать за зубами.

— Она что-то обо мне сказала, да?

Саша смотрит на меня внимательно:

— Я не хочу рассказывать. Но… она отвратила от себя тем вечером если не навсегда, то надолго. И Леся смертельно обиделась, и мне стало неприятно.

— Что-то про мой бизнес ляпнула? — улыбаюсь. Та кивает и, вздохнув, сдается:

— Попросила не приводить тебя больше, потому что у тебя плохая аура и ты можешь плохо повлиять на ее ребенка.

— Саш, да я даже покойных зачастую не вижу! Я просто продаю их родственникам атрибутику.

— Если она не хочет видеть тебя, то я не хочу видеть ее. Шутки шутками, я никогда не скрывала, что всем сердцем надеюсь, что однажды ты продашь этот кошмарный бизнес и откроешь магазин бижутерии, — она подмигивает мне, и мы обе смеемся, — но я никому не позволю высказываться о тебе в подобном тоне.

— Спасибо, Саш. Это очень много для меня значит.

— Пф-ф, это даже не обсуждается! Ну ее в баню.

Мистер Математик

В последнее время я часто думаю о контексте. Интересная вещь, знаете ли, — буквально несколько вступительных предложений могут кардинально изменить представление о ситуации. Ангелочкам оборвать белоснежные крылья, а бесам, например, приляпать на рогатую голову потертый, погнутый нимб, который, в общем-то, им и не идет вовсе, но зрителям так больше нравится. Зрителям всегда виднее, поэтому задача автора — покореженный металл по возможности выправить, почистить, какие-то пятна непонятные, биологического происхождения, оттереть в первую очередь, а само сомнительное украшение на липучку посадить. Перья, опять же, ангельские не помешает туда-сюда повтыкать. Лишь бы не в задницу. Красота. Никогда не ведитесь. Разделения на добро и зло не существует, все мы одинаково виноваты, просто в каких-то ситуациях заслуживаем больше понимания, чем остальные.

А еще контекст может, например, заставить сочувствовать мужику, крутящему бурный роман за спиной беременной жены. Ей рожать со дня на день, а у меня березки за окном, деревеньки полузаброшенные. Дорожная глухая романтика. С каждой минутой я все дальше от Москвы, помогаю другой женщине свозить ее больного дядюшку попрощаться с семьей, которая его терпеть не может, на письма-звонки не отвечает. Вот нафига мне эти сложности?

Две минуты назад, сразу после того, как проводница притащила стаканы с чаем, Вероникин дядя заявил, что я — хороший человек. Боже, снимите с меня этот ангельский символ, уши натирает, которые, кстати, горят со вчерашнего дня по непонятной причине.

Владимир Иванович, до вас мне, по большому счету, нет вообще никакого дела; если бы я не млел от улыбки вашей горячей племянницы и не пытался эту улыбку вызывать всяческими способами, очень сомневаюсь, что вы бы остались обо мне столь же высокого мнения. Сам того не понял, как вместо офиса в период горячки оказался в этом тесном вагоне, и под равномерный стук колес по рельсам выслушиваю ваши бесконечные истории из шальных девяностых. Сам, блин, не понял.

Вы меня практически не раздражаете. Даже больше, я чувствую признательность за Веронику, так что продолжайте болтать, черт с вами, послушаем.

Веро смотрит в окно, хмурится, о чем-то задумалась. А в вагоне уютно просто от того, что она здесь находится, причем не то чтобы в принципе, и не кому-то другому, а именно мне. Эксклюзивное право на уют рядом с этой женщиной. От одной мысли пульс учащается.

Контекст может спасти, а может уничтожить. Всегда есть причины, даже суд вынужден с ними считаться, терпеливо выслушивать различные версии и выносить вердикт на основании общей картины. Но реальный мир — это вам не какой-нибудь суд, пусть даже и продажный, в простой бытовой жизни мы предпочитаем делать выводы, основываясь исключительно на собственном опыте. Я изо всех сил стараюсь не делать этого. Мне хочется начать все с начала с женщиной, которая меня любит. И ради которой я творю глупости, подобные сегодняшней.

Мыслей в голове — осиный рой, и вроде бы слушаю дядю, но постоянно переключаюсь на собственные проблемы.

-..И тогда я решил, что куриных окорочков с меня хватит! Все, никаких продуктов! Руки лучше мне отрежьте по локти обе! По этой самой причине, между прочим, Европа для меня, Егор, закрыта, только сунусь — ей-Богу, двадцатка минимум светит. Денег оставалось совсем ничего, я понятия не имею, как выживать, за долги отобрали дом, машину… ночью по трассе еду, снег валит, морозец жмет. И, как на зло, семерка заглохла. Вокруг темень, ни души. Посветил фонариком и понимаю — кладбище. Прям через дорогу! Не лгу, так и было! Слезы по щекам катятся, замерзну ведь тут за ночь, вот она остановочка моя. Судьба настигла. Смотрю на кресты, а потом осеняет — знак. Свыше даден! Падаю на колени и..

Это все, конечно, звучит захватывающе, но мне тоже есть чем поделиться, жаль, слово не вставишь. Ребята из «БК» встретили вашего покорного слугу как родного. Рот не дали раскрыть, потащили на экскурсию по офису, затем запихали в автомобиль и вывезли за город. Нет, руки не вязали, пистолет к виску не прикладывали. Наоборот, конечной целью часовой поездки оказалась загородная дача — такая вполне себе представительная, квадратов в семьсот, а на даче, как несложно догадаться, полным ходом шла вечеринка. И я как бы понимаю, что мне на следующий день с пожилым человеком в одном вагоне ночь ехать, но совсем отказаться от алкоголя — не получается.

Праздник, к счастью, оказался не в мою честь, попал я на него случайно и вроде как — удачно, сразу со всеми, возможно, будущими коллегами перезнакомился. А потом кое-как слинял. Вечерний воскресный «Сапсан» пропустил, на утренний в полшестого — опоздал. Жесть. Только забрался в поезд, нашел свое место — моментально вырубился, глаза закрыл- открыл — Москва, родимая. Свежо на вокзале, воротник куртки поднял, бегом к такси, на котором, разумеется, встаем в бесконечную пробку. В «Сапсане» мобильный на зарядку поставил, но совсем забыл, что телефоны сами по себе не включаются. Только на подъезде к дому вспомнил о сотовом — в итоге десять пропущенных от Ксюши, два от Вероники и три миллиона с работы. О да, планерка. Вот черт. Решил разгребать проблемы по мере их поступления.

Ксюша не родила. А Вероника говорила как-то… странно. Голос подозрительный, вопросы задавала разные… Словно почувствовала, что не только работал, а вечеринкой дело закончилось. Смысл скрывать? Было — было. Ну выпил, но не вусмерть же.

Дома Галка меня проигнорировала, как обычно. Хоть в чем-то есть постоянность. Душ привел в чувство — дальше яичница — чашка крепкого кофе.

«Егор, сегодня все в силе?» — смс от Вероники.

«Конечно, я же обещал».

И вот, после часового ора Санникова-старшего на тему, что я «самый бездарный и ненадежный писака на его канале», мы в поезде. Вероника молчит. Или напридумывала себе чего-то, или сама напортачила.

Покурить со мной выйти отказывается, а не буду же я ей наводящие вопросы задавать при дядюшке и сиделке? В итоге наедине нам удается побыть, только когда дядя засыпает около десяти. Силком выволакиваю девушку в тамбур, она сквозь зубы объясняет, что безумно хочет спать, но если намотать косу на кулак, то идет как миленькая.

— Ай, больно же! Придурок! — шипит на меня. Обнимаю и прижимаю к себе. Наконец-то.

— Выключай уже, — получается раздраженно, хотя, клянусь, не планировал ссориться. Просто устал.

— Что? — глядит на меня во все глаза, моргает.

— Режим «динамо», вот что. Я ведь молодец: пообещал помочь — помогаю. Дядю твоего на машине привез, до поезда довел, погрузил. Что не так? Чего ты меня морозишь весь день? Где провинился?

— Егор, а ты не знаешь? — пронзает взглядом.

— Эм. Да прекрати, честное слово, я вел себя лучше всех. Бабы были, кокс был, я рядом с этим всем замечен не был, — шепчу ей на ухо, исследуя руками тело.

— Какие еще бабы?! — она отпихивает меня и выпучивает глаза. — Это че за работа такая новая? Еще не устроился, а уже бабы?! — впивается ногтями в мои плечи.

— Ай! Да ладно тебе, на библии клянусь — ничего не было. Медийная работа, медийные вечеринки. Ты решила, мы там в «монополию» рубились весь вечер?

— В «мафию»!

— Вероника, они меня ничем не удивили. Все это я уже видел. По тебе скучал, — мои руки на ее талии, незаметно, палец за пальцем, проникаю под облегающие джинсы. Я ведь правда скучал, приворожила, вампирша.

— Мать твою_: Егор, мы вчера из-за тебя с Ксюшей чуть не подрались! А ты в это время… какие- то новые бабы?!

— Чего?!

* * *

Младшему сыну Владимира Ивановича лет десять на вид, а он говорит так, будто каши в рот набрал, проглотить забыл, да так и хранит ее на случай внезапного голода. Подмывает сказать — прожуй сначала! Удивляет то, что столь сильный речевой дефект замечаю я один, остальным до пацаненка нет никакого дела. Люди, очнитесь, в этом городе есть хоть один логопед? Давайте их познакомим.

Последние два часа народ общается на кухне, дела семейные, смущать своим присутствием не хочется, поэтому курю на балконе и смотрю сериальчик на телефоне, никого не трогаю. Терпеливо жду, когда можно будет отчаливать в гостиницу, как вдруг заглядывает этот. Мелкий. В руках гелевый шарик. Подкидывает и ловит, отбивает ладонями — привлекает внимание всевозможными способами. Шарик перелетает через борт балкона, едва успеваю поймать в прыжке и возвращаю.

— О, спасибо, дядя…

— Просто Егор. Праздник какой-то у вас, что ли? — спрашиваю я. — Полагаю, не в рамках подготовки к визиту нашей миротворческой делегации?

Пару раз он моргает, переваривая услышанное, потом пожимает плечами и отвечает:

— Так днюха вчера была. У меня. Квартиру украшали, — закатывает глаза, дескать, мама есть мама, — полопали с друзьями шары, некоторые выпустили из окна, а этот на шкаф запрыгнул, запутался там, я только сейчас случайно обнаружил. Можно к тебе? — спрашивает он. — Надоело сидеть в тишине и слушать это, — указывает на окно кухни.

— Да пожалуйста, если мамка не заругает, — киваю парнишке. Тощий, рыжий, совершенно не похож ни на дядю Вову, ни на Веронику. Еще и шепелявит так, что у меня уши кровоточат. Вот как так можно? Ладно, близкие родственники — привыкли и не замечают, верю, но в школе-то почему не бьют тревогу? Через слово ж не понятно, о чем лепечет.

— Все еще выясняют отношения? — спрашиваю.

— Да. Мамка гордая, не хочет деньги брать. А отцу, брат говорит, совесть перед смертью нужно почистить. Приехал сказать, что в завещание нас вписал, а мамка еще по телефону ему заявила на той неделе, что не будет вступать в наследство. И пошло-поехало.

— А ты что думаешь по этому поводу?

— А мне-то что? Как мама скажет. Жили ведь раньше без него, и сейчас справимся.

— Зря она. Если хочешь мое мнение — никогда нельзя отказываться от денег. Не знаешь ведь, что ждет впереди. Вдруг пригодятся? Мне бы сейчас заначка точно не помешала бы.

— Он ее обидел очень. Нас всех обидел. Пять лет не общаемся, а тут вдруг мириться решил!

— Она тоже ведь «хороша». Запрещала вам общаться, кто так делает?

— Запрещала — значит, надо было, — отрезает малой. — Он себе другую нашел.

— Но вы-то ему менее родными от этого не стали, — он отбивает шарик от стены, я ловлю, машинально начинаю крутить в руках. — Ладно, дело ваше. Вот тебе идея на «подумать» — недвижимость не портится, купили бы что-то и пусть стоит, сдается. А потом ты вырастешь, и будет куда невесту привести.

Он пожимает плечами.

— А ты жених Вероники?

— Типа того.

— А как понять «типа»? В смысле, как и мой отец? Маму любит, но не только ее одну?

— Нет, не в этом смысле, — улыбаюсь, — других я не люблю, но и жениться не собираюсь.

— Дебилизм, — вздыхает он.

— В точку, — повторяю. — Прояви милосердие, обними старика напоследок, он уйдет с легким сердцем, и ты потом не будешь всю жизнь к этому моменту возвращаться. Родители ведь одни, и их не выбираешь.

— А твои родители тоже чудят?

— Поверь, у всех чудят. Просто по-разному. И в коллективе таким хвастаться не принято.

— Расскажешь?

— Давай я тебя лучше фокусу научу, — начинаю развязывать нитку на шарике.

Интересный разговор получается, но десятилетнему пацану рано знать о разного рода кризисах, которые случаются у людей при размене очередного десятка лет. И мама с папой, к сожалению, не исключение.

Мать вчера звонила прямо на вечеринке, то-то батарея у меня и села, больше часа с ней проговорили. На папу снова жаловалась. Скажете, не стоит о таком знать сыну? Наверное, не стоит, а кому она еще позвонит? Регине? У нас такая разница во времени, что попробуй еще поймай сестрицу бодрствующей. Хотя в этот раз мама поставила в тупик даже меня. Папа снова начитался всякой хе*ни или порно насмотрелся, или поделился с ним кто-то особыми знаниями… вот спасибо за услугу. В общем, решил он на старости лет наверстать все эротические извращения, которые во времена его молодости были не приняты. И страшно, и хочется. Получил зарплату, набрал на нее игрушек в секс-шопе — причем, судя по маминой истерике, — с консультантом ему явно повезло. Припер мешок с подарками домой, вывалил к ногам своей любимой и давай требовать экспериментов. И смех и грех, они с мамой через столько прошли вместе, и оказывается, через столько еще пройти предстоит…

Понимаете, у моих родителей такая любовь, что все знакомые поражаются. Сорок лет вместе, отец ни разу на измене замечен не был. Мама-то понятно — любит его до безумия, но и он молодец — не помню, чтобы когда-то мотал нервы по этому поводу. По его мнению, «все бабы — шлюхи, кроме моей матери», за нее и держался. А сейчас, когда у папиных друзей-ровесников бурная молодость осталась за плечами и настало время спокойной тихой старости, у него, наоборот, резьба слетела: требует старый х*ен от мамки всяческого, еще и угрожает, что если не разрешит, то пойдет искать приключений на стороне. Типа сама виновата. Она в слезы. Звонит, спрашивает, что делать. Начала мне названия перечислять… всякие, интересуясь, не опасно ли это. Писец.

О таком не то что десятилетнему мальчику не расскажешь, самому знать не хочется. Родители ведь… Ладно, я взрослый дядя и понимаю, что родители мои сексом занимаются, ну как минимум делали это дважды, раз у меня есть сестра, но… не хочу я вообще об этом думать!

А приходится. Поговорил с мамой, потом с отцом. Дал ему… пару советов. После этого сам Бог велел набухаться. Но, честное слово, никакого порошка, дури и прочего. Вел себя исключительно пристойно.

— А звать-то тебя вообще как? — спрашиваю у двоюродного брата Вероники.

— Максим. Ты уже спрашивал.

Минут через пятнадцать к нам заглядывает Вероника и застает нас с Максимом сидящими на полу и смеющимися до слез.

— Что здесь происходит? — спрашивает она настороженно. И показывает мне знак, что если я накурился, горло мне перережет.

— Покажи ей, — хохочет мелкий. — Ну же, Егор, давай!

— Дверь закрой, — хрипло говорю ей. Слушается, но смотрит строго. Я прочищаю горло и говорю быстро: — В недрах тундры выдры в гетрах тырят в ведра ядра кедров. Выдрав с выдры в тундре гетры, вытру выдрой ядра кедра, вытру гетрой выдре морду — ядра в ведра, выдру в тундру, — и замолкаю. Мелкий хохочет, аж закатывается.

— Чего-о? — тянет Вероника, расслабившись и улыбаясь. Выдыхай, девочка, я ж не совсем идиот — курить при детях.

— Попробуй сама. В недрах тундры…

Она повторяет эти три слова. Я хапаю гелия из шарика и добавляю:

— Выдры в гетрах тырят в ведра ядра кедров!

Мелкий хрюкает, Вероника хохочет в голос. Я тоже улыбаюсь, люблю, когда ей так сильно весело. Из-за меня.

— Как ты это делаешь? — она складывается пополам, вытирает уголки глаз.

— А ты попробуй, иди сюда, малышка, — двигаюсь на коврике, и она падает к нам в середину, после чего мы втроем по очереди пытаемся выдать скороговорку, не запутавшись. Полностью, правда, выходит только у меня. Макс совсем плох, нужно ему прям работать часами- месяцами, если не годами. Вероника значительно лучше, но язычок пока слабоват.

— Я не знал, что тренировать дикцию может быть так весело! — вопит Максим.

— Это ты еще не слышал Ломоносова в его пьяном исполнении, — заверяет Веро. — Меня он этим просто покорил. Едва на ногах стоял, но читал… мм-м-м, безупречно! С выражением.

— А как же! У тебя просто не было моей бабули, — делюсь я воспоминаниями о тяжелом детстве. — Однажды она белила потолок, а я рядом читал стихи. И в какой-то момент что-то отвлекся и то ли концовку съел, то ли строчки перепутал… она не сдержалась и, следуя порыву, впечатала мне валиком по физиономии! Щипало капец.

— Известкой? О Боже! — сочувствует Вероника.

— Понятия не имею, почему девчонки лучше клюют на бойцов миксфайта, чем на филологов. Не уверен, кому успех давался сложнее, — усмехаюсь. Вероника незаметно проводит пальчиками по моему животу, руке. Ловлю их и стискиваю.

Она хапает гелия и пробует:

— В недрах тундры выдры в гетрах тырят кедров. Выдрав выдру в тундре, вытру ядра…

— Выдрав выдру, вытру ядра, ага, — гогочу, повторяя за ней. Кажется, у меня начинается истерика. Она густо краснеет и ругается:

— Вот черт! Егор! — стучит мне по груди кулачками. — Боже, я не это…

— Выдрав с выдры в тундре гетры, вытру выдрой ядра кедра, — заканчиваю за нее.

— Потрясающе, — мелкий смотрит на меня в восхищении.

— Тренируйся, пацан. Ты ж мужик, будущий победитель по жизни. А победители раздают указания четко и понятно. Прости, но твой лепет… — я хапаю гелия, чтобы не вышло слишком жестоко: — только смех вызывает.

Он багровеет вслед за Вероникой, но хихикает. Видимо, я угадал — попадает в школе.

— Это работа. Научиться правильно говорить — тяжелый труд. У меня тоже была кошмарная дикция, но все поправимо. Бабушка заставляла часами читать стихи и скороговорки! Я ненавидел к ней ездить, но в итоге благодарен, что не пустила на самотек.

— В недрах тундры выдры в гетрах тырят в ядра ведры кедры… блин! — психует Вероника. — Еще раз, — она закрывает глаза и, сделав глубокий вдох, медленно проговаривает правильный вариант первого предложения.

— О, у нее получилось! — говорит Макс.

— Да, вторую часть разучим сегодня ночью, — будничным тоном, Вероника не больно щипает меня за руку. Но выводы для себя делает. Может, мой намек подействовал таким образом, а может, встреча с Ксюшей — неприятная ситуация, конечно, и меня, как назло, в городе не было, — но как только вечером мы попадаем, наконец, в наш номер, она тут же обнимает меня за шею и целует в губы.

— Ух ты, — улыбаюсь и кладу руки на ее талию. Кажется, ей уже приятно, девочка эротично выгибается, льнет к моей груди.

— Спасибо за сегодняшний день, — шепчет она мне и водит пальчиками по моим плечам, — и вообще спасибо за все. Я так рада, что дядя с Людмилой помирились, а мы с Максом контакт наладили именно благодаря тебе.

— Егор Дмитриевич кто-о-о?

— Большой молодец! Знаю, что дядю выносить непросто, но ты продержался мужественно и заслужил свой приз, — она стягивает с себя топ через верх и бросает его на кровать.

— Ух ты, — повторяю снова. — Ты краснеешь.

— Я не краснею, я сияю! — восклицает она с улыбкой. — Твоя жена как только меня не обозвала, и, кажется, я готова заслужить каждое слово.

— Подожди, — она задирает мою майку, нежно гладит, отчего пресс напрягается сам собой. Сердце мгновенно разгоняется с полуоборота до максимума. Вероника сжимает мой стояк через джинсы, расстегивает пуговицу на ширинке. — Тихо, тш-ш, ты что? — останавливаю ее. — Малышка, чего вздумала? Завалить наше пристойное поведение сегодня?

— А что толку-то, все к тому идет. Днем раньше, днем позже…

— Нет, так не пойдет.

Она замирает, а затем отдергивает руки, будто ее ошпарили. Отскакивает от меня и прикрывает лифчик руками. Хватает с кровати кофту, крутит ее в руках, но в спешке никак не может сообразить, где лицевая сторона, а где изнаночная.

— Подожди, Веро, не обижайся, все хорошо. Детка, ну ты чего, — хватаю ее на полпути в ванную за руку, тяну на себя, а затем на кровать. Падаю на нее сверху. Отбивается, пытается выкрутиться, кусаться. В итоге прижимаю своим весом, держу крепко.

— Мне больно! — рычит.

— Что случилось? — спрашиваю строго.

— Тебе виднее. Ты ведь меня больше не хочешь.

— По мне видно, что я тебя не хочу? Ты бредишь сейчас?

Некоторое время мы часто дышим, глядя друг другу в глаза, потом она отворачивается и обиженно надувает губы.

— Я просто устала ждать. И эта сука… Боже, Егор, она столько мне про тебя наговорила! Я была в таком бешенстве, ты себе даже не представляешь! А еще я боялась, что ты примешь ее сторону. Что она разыграет перед тобой сцену — упадет в обморок или что-то такое, и ты кинешься ее спасать, обвинишь меня… Да твоя жена — терминатор! Я ночь не спала, переживала, а она утром выставила фото из бассейна, счастливая и здоровая, как лошадь!

— Тебе разве не все равно, что она делает и чем занимается? Веро, я уже договорился с адвокатом: ребенок рождается, тут же берем кровь на анализ, сутки уходят на получение результата, что я не отец, затем адвокат передает бумаги в суд. Все. Он мой хороший друг, грамотный специалист, я ему полностью доверяю. Гриша обещал, что из кожи вон вылезет, но за месяц разведет меня.

— А если ребенок твой? — спрашивает она. Я откидываюсь на кровати, она садится рядом.

— Ну, значит, буду говорить с Ксюшей. Если встанет в позу, то придется год подождать, но это ничего не значит. Тем более, я практически уверен, что он не мой.

— Откуда? — спрашивает она и впивается в меня взглядом. Становится не по себе.

— Интуиция, — отвечаю. Вероника склоняет голову набок.

— Слушай… ты извини, если я ляпну лишнего, но твоя уверенность в этом ставит в тупик. Поначалу я думала, ты так пытаешься меня успокоить, но недавно вспомнила… Я же прочитала несколько глав твоей книги, там герой рассказывает, что у него не может быть детей, — говорит она тише. — А ты намекал, что книга автобиографическая. Насколько много в ней тебя, Егор?

Я подтягиваюсь на руках, присаживаюсь. Отличный момент, скажи ей. Кивни.

Просто скажи ей правду, и ты обо всем узнаешь. Поймешь, стоишь ли в ее глазах того, чтобы пережить ради тебя скандальный развод и пройти через весь этот писец, который предстоит. Бракованный человек, серьезные отношения с которым — ошибка, трата времени. Ничего никогда не изменится.

А может, все же стою? Смотрю на Веронику, она так и не надела свою кофту, в низких джинсах и в розовом полупрозрачном лифчике. Ее взгляд прожигает, у меня сердце в груди ноет. Я просто… не могу ее испугать сейчас. Я так мало давал ей все эти месяцы, в основном грузил собственными проблемами, никак не облегчал участь любовницы, а ведь знаю, что больше всего на свете она боялась повторить судьбу матери.

Стоит ли бесплодный мужик таких жертв?

И в этот момент, когда я впервые так четко ощущаю, что могу потерять ее, — осознаю, насколько сильно влюбился в эту девушку. Я ей скажу, она отвернется, и на этом все закончится. Боже, я люблю ее. Но ведь лгать — тоже неправильно. И без того мы с ней напортачили, строим отношения на руинах моего брака, не самый устойчивый фундамент. Выдержат ли они контрольный в голову?

Криво улыбаюсь.

— Меня там много, — отвечаю уклончиво, внимательно следя за ее реакцией. Ничего. Просто смотрит, никаких эмоций. — Но не на сто процентов, разумеется.

— Тогда почему бесплодие?

— Я действительно пережил нечто подобное, — говорю медленно, она не моргает. — В прошлом. В шестнадцать лет проходил взвешивание, и случилась потасовка. Ты вообще знаешь, как организовываются бои?

— В общих чертах.

— Ну вот, за день до боя проходит такая процедура, как взвешивание. Собираются спортсмены, журналисты, судьи… короче, все. Бойцы встают на весы, их вес фиксируется, если все окей — в категорию проходим — то… как сказать, будущие соперники грозно друг на друга смотрят, типа напугать перед завтрашним днем. В это время их фотографируют. Психологическая атака. Драк обычно не случается.

— Но в тот раз случилась?

— Ага. Мы там с одним чуваком несколько лет находились в контрах, на ринге он меня уложить не мог, а тут сорвался. Причем получилось… эм, некрасиво, я ему кое-что сказал тихо, позлить, он дернулся и зарядил мне в пах, что запрещено даже на ринге. Я не ожидал, был вообще не готов. Разумеется, без защиты.

— О Боже мой! — Вероника хватается за лицо, на ее глазах блестят слезы.

— Да не переживай так сильно, больше десяти лет уже прошло. Он просто понимал, что любой другой удар я отражу. Это был единственный способ меня вырубить. Ну и его, разумеется, дисквалифицировали сразу же.

— А ты?

— Я тогда впервые в жизни сознание потерял от боли. В чувство пришел быстро, но боль… бл*ть, была адской. Скорую вызывать не стали, так как хотелось попасть все же на соревнования, мне всадили обезболивающее, под которым я даже на следующий день умудрился выступить. Ну, и как-то за несколько дней потихоньку прошло. Наш врач тогда рвал и метал, настаивал на госпитализации, но мы с тренером решили, что бой важнее, нашему клубу тогда нужна была победа. Врач в сердцах заявил, что после таких травм дети не рождаются, но я забил. Мне тогда детей совсем не хотелось, как раз на днях с подругой почудили и ждали ее красные дни, как манну небесную. Но слова в памяти отложились, и периодически в голове всплывали. Потом, через несколько лет, я встречался с девушкой очень серьезно, и мы особо не предохранялись, после очередного пролетного месяца она назвала меня счастливчиком. И я забеспокоился. Сдал анализы. Нервничал ужасно. Благо, все обошлось, но знаешь… пока ждал, надумал себе разного. Отсюда родился сюжет «Божьего ягненочка».

— Фух, какое счастье, что обошлось! — радуется она.

— Ага, — отвечаю я, жадно шаря глазами по ее лицу. Я никогда не трусил на ринге и не пасовал перед трудностями, можете спросить у Санни, он приведет в пример миллион историй. Но… когда дело касается этой темы, я теряюсь, не могу сказать правду. И, видя колоссальное облегчение в глазах Вероники, осознаю глубину ямы, в которой нахожусь. В двадцать лет не париться из-за отсутствия резинки — счастье, в тридцать — это проблема. Тут становится не важно, насколько я успешен и как отношусь к женщине. Что бы ни делал для нее, всегда автоматом буду проигрывать любому алкашу, у которого семеро голодных по лавкам.

Автоматом проигрываю папаше Ксюхиного ребенка, да кому угодно! С точки зрения биологии, я — пустое звено, и ни одна женщина в здравом уме не предпочтет меня тому, кто способен зачать. Что бы я ни делал, чего бы ни достиг, я буду проигрывать, потому что когда-то давно по тупости получил травму и долгое время ничего с ней не делал. Пока не стало слишком поздно.

Вероника обнимает меня, а затем снова отстраняется и говорит серьезно:

— Значит, твой герой получил в отличие от тебя печальный диагноз?

— Ага, — киваю.

— А как же ЭКО? Может быть, какое-то лечение?

— Не поможет, он узнавал, — подмигиваю. — Я ведь не с потолка это взял, обговорил с врачом возможные варианты. Я попал в те пятьдесят процентов, которым повезло, мой герой — соответственно, в противоположные.

— Ясно. Какой кошмар, Егор. Никогда своего ребенка не отдам в спорт, я даже не представляю, какая это боль для мальчика.

«Своего ребенка». Будут у тебя дети, Вероника, обязательно.

Я ее обнимаю, прижимаю к себе и целую в макушку. Хорошая она, сочувствует мне, переживает сильно.

— Спорт нужен, просто, может, не такой. Возможно, я сам виноват, за языком не слежу. С Санни ведь подобного не случалось.

— В твоей книге не будет хэппи-энда? — спрашивает она. — Может же случиться чудо, родной? Пожалуйста.

— Это такое дело, знаешь… у моего врача стаж работы больше тридцати лет, он узнал, что я пишу книгу, и согласился пообщаться вне стен больницы. Рассказывал разные случаи из практики. Например, однажды к нему приходит чувак, который не мог зачать детей с молодой женой. Оказалось, что у него проблема, как у моего героя. Мужик пришел в бешенство, у него ж с первой двое ребятишек, более того, женился по залету. Закатил скандал, сделали тесты: оба ребенка — его. Чудеса.

— Ого! Вот знаешь, так ему и надо, старый козел, нехрен жену бросать ради молодой… дырки! — негодует Вероника, я смеюсь.

— Ага, нефиг. Так что всякое случиться может, но на месте своего героя я бы не надеялся особо, — заканчиваю эту тему.

— Не терпится уже прочитать. Скорее бы ты закончил.

— Так уже. Немножечко осталось. Я тебе не говорил, но синопсис Регина почти перевела на английский, процентов семьдесят готово. Она, конечно, умничка, очень мне помогает. А еще у нее чутье есть, нескольких сейчас очень популярных авторов в Америке открыла именно она.

А нам с тобой после моего развода немного денежек не помешают.

— Там хорошо платят авторам?

— Неплохо. Особенно по нынешнему курсу — с голоду не помрем точно, лишь бы получилось. В любом случае ответ редактора получим до зимы. Такая — важная судьбоносные решения — нам предстоит осень.

Вероника

— Не обижайся. Веро… Ве-ро-ни-ка-а-а, — тянет он лениво, смакуя гласные в моем имени. От хрипотцы в голосе кожу покалывает и вроде бы на ухо шепчет а эффект, словно касается моих губ, шеи, плеч… Вот ведь чудеса. Неловко немного и приятно одновременно.

— Ну что, Егор? — хмурюсь через силу.

— Не обижайся, ладно?

— Ладно.

— Точно?

— Не точно.

Мне нравится делать вид, что дуюсь на него. Он чувствует себя виноватым и старается усерднее, чем обычно. Я вновь королева, несмотря на скромные декорации в виде стен единственной и скорее отталкивающей, чем уютной гостиницы этого небольшого городишки, вынужденного стать нам приютом на несколько дней. Глупая королевна в белье за сто евро на застиранных простынях в цветочек. Ну и ладно, главное, что он не замечает ничего вокруг, смотрит только на меня, любуется. А мне большего и не нужно. Распустила волосы, нанесла легкий макияж перед сном, чтобы выглядеть привлекательнее. После визита Ксюши я чувствую себя перманентно расстроенной, виду не показываю, а внутри — буря, метания. То я готова к войне и ударам со стороны этой обиженной умом суки, то переживаю, что не справлюсь с грузом вины, который она на меня обрушит.

Он должен смотреть на меня вот так, как сейчас. Целовать мою шею очень нежно, медленно, чтобы не потерять контроль над ситуацией. Дышать на меня, до дрожи хотеть мое тело и, конечно же, думать только обо мне. Коварная искусительница Вероника вернулась, она умело соблазняет Математика. Не дает ему ни секунды покоя, держит в напряжении. Егор охотно ведется, сам полюбил эту игру, выучил правила. Одновременно где-то внутри, в самом укромном тайнике меня, настоящая Вероника забилась в кладовку и до смерти боится, что если упустит его внимание хотя бы на минуту, снова почувствует себя лишней, третьим с*аным углом жестокого треугольника, становиться частью которого не планировала. Она трясется от страха, что он вернется к жене, не оставив бедолаге ничего, кроме стыда и позора.

Тепло и ласка. Я так нуждаюсь в его заботе, нежности, в его шепоте и заверениях в том, что я первая. Лучшая. Его единственная.

Не могу остановиться. Благодарю природу за свое тело, которое лепила последние пять лет вопреки травме колена. Длинные стройные ноги, плоский живот, высокую грудь. За отличную растяжку и особую плавность в движениях, свойственную людям, отлично владеющим своим телом. Открыто пользуюсь каждым козырем, не щадя его самоконтроль.

А еще я понимаю, что одних обжимашек давно мало. После выходных ситуация накалилась, мы не живем — по битым стеклам ходим. Чтобы привязать его сильнее, мне нужно нечто большее. Мне нужен секс с ним. Такой секс, чтобы он думать забыл о других женщинах. Чтобы с ума сошел в моих объятиях, чтобы охренел от того, как можно трахаться. Соревноваться с законной семьей — адский труд, у меня ничтожно мало шансов, но я использую каждый из них по максимуму. Зубами вгрызусь в крохотную возможность сделать любимого мужчину счастливым. И если до прошлой субботы я корила себя за подобные мысли, его жена развязала мне руки.

Я дам ему все и больше, превзойду себя, я дам ему такое, чего он не получал прежде ни с одной из любовниц. Я смогу. Он будет поражен. У меня выбора другого нет. Егор не сможет забыть нашей с ним близости. Любо я стану его наркотиком, либо погибну.

— На что ты готов сейчас ради меня? — шепчу Математику. В комнате полумрак, за окном поздняя ночь, атмосфера располагает к разговорам на личные темы.

— На все, — отвечает, не задумываясь. Улыбается, подонок. Или подыгрывает, или правда так думает. Выгибаюсь в его руках, кладу его ладонь себе на грудь. Целую его в губы так, что он стонет. А потом он меня отталкивает, чмокает в лоб и строго обрубает дальнейшие попытки соблазнения:

— Ты будешь моей женщиной после развода, — он предельно серьезен, я сама затаила дыхание. — Когда в ближайшее время тебя доведут до ненависти ко мне, ты вспомнишь эту ночь, мой отказ и засомневаешься — а может, в этом парне все же имеется нечто хорошее? — подмигивает. — Ты хотела гарантий? Вот тебе мои гарантии. Других у меня нет. Если бы мне было на тебя ровно, мы бы давно переспали. Терпи, Вероничка, — он снова улыбается, минута откровения закончилась. Я отворачиваюсь, а он обнимает со спины, прижимает к себе. Мои бедра плотно прижаты к его паху, его ладони на моей груди, пальцы касаются сосков, отчего я захлебываюсь в удовольствии. Он признается мне в любви. Улыбаюсь, как дурочка. Он мой. Мой. Родной, хороший, самый лучший. Я нужна ему просто спящей рядом. Ему нравится сама мысль, что я буду его женщиной. Наши чувства выдержат. Мы порушим нахрен статистику.

Я не хуже его жены. Лучше. Пусть я буду спать с чужим мужчиной, но сделаю это по большой любви, а уж никак не назло кому бы то ни было, тем более — мужу.