* * *
Лошадка подо мной старенькая, усталая от жизни, взгляд у нее практически такой же флегматичный, как у Галины Егоровны. Всем своим видом животинка как бы говорит: «Чего? Да я скорее усну стоя, чем пущусь в галоп и сброшу тебя у обрыва. Дайте поесть».
Идеально. Мне это подходит. Для верховой прогулки по местному природному заповеднику я выбрала самую безопасную на вид кобылу, как гарантию возвращения из экскурсии в целости и сохранности. В детстве папа водил меня на ипподром. Он и сейчас любит лошадей, частенько заглядывает на скачки, умеет неплохо держаться в седле. И пусть из-за страха высоты данный вид развлечений меня скорее отталкивал, чем привлекал, — помню, изо всех сил делала вид, что разделяю его увлечение, пытаясь понравиться. Потом привыкла. Несколько раз с удовольствием ездила верхом с подружками, но это было давно, лет десять назад. Уверенности, что я не забыла, как управлять лошадью, нет, поэтому мы с Маркизой и оказались в одной команде.
Озерский, разумеется, верхом чувствует себя весьма уверенно, нетрудно догадаться почему. Когда-то в детстве он был в восторге от наших «Неуловимых мстителей», а хороший актер — универсальный актер. Вдруг бы решили запустить перезагрузку, а он не подходит для роли из- за отсутствия соответствующих навыков? Маленький Егорка Озерский учился всему, что могло пригодиться для роли. Его упорству стоило бы позавидовать.
— А петь ты умеешь? — спрашиваю.
— Что? А, нет, слуха нет, не получилось развить даже малейшие музыкальные способности. Но у меня неплохое чувство ритма.
— Вальс?
— А то, — наши лошадки шагают параллельно, проводник в нескольких метрах впереди, не мешает беседовать. Егор выглядит немного рассеянным, подозреваю, мыслями он на работе.
— Ритм кроется повсюду, важно увидеть его, почувствовать, — он щелкает пальцами, затем еще раз и еще. — В жизни, работе, сексе. Когда его ловишь — все получается.
— На свадьбе вы… танцевали вальс?
— Танцевали, — отвечает он. Вот дура, сама спросила — сама расстроилась.
— Хорошо получилось?
— Хорошо.
— Понятно.
— Я не люблю танцевать, — говорит он мне примирительно. — Есть вещи, занятия которыми доставляет удовольствие, а есть те, которые выполняешь ради денег. Хорошо, что я вовремя ушел из актерского. Когда учился танцевать, я думал о деньгах и славе, а теперь, когда пишу тексты — получаю кайф. Это та работа, ради которой просыпаешься с радостью. Мне нравится сидеть часами, днями в одиночестве, а потом перечитывать написанное, а после видеть отзывы людей. Рейтинги. В этом я весь. Иногда мне кажется, если я перестану писать, меня разорвет изнутри. Красиво, да?
Я моргаю, пытаясь переключиться на новую тему. Он не хочет говорить о творчестве, я понимаю почему — переживает из-за карьеры.
Виды вокруг, действительно, завораживающие. Если в Москве все еще пахнет летом, здесь — немного севернее — давно царит теплая, золотая осень. Под ногами шуршит никем не потревоженная листва, воздух влажный, сладкий на языке. Дышишь свободно, полной грудью. От количества кислорода голова кружится, но это приятно, я сама словно становлюсь сильнее, насыщаюсь энергией, которой щедро делится дикая природа. Спокойствие, размеренность — иногда нужно оставлять шумный город ради нескольких часов единения с чем-то естественным и настоящим. Не хочется? Даю себе слово впредь заставлять себя. Мне нравится рассматривать листву причудливые толстые кроны деревьев и тяжелые, нависающие над головами их ветви, слушать пение птиц. Стыдно признаться, но я не узнаю голоса пернатых лесных жителей, приходится то и дело уточнять у мужчины-экскурсовода. А раньше ведь различала, мы с бабушкой часто ездили на дачу за город, ходили по грибы, искали ежиков.
Тропа относительно легкая, мы выбрали средний маршрут, рассудив, что опасно начинать с чего-то трудного, да и нет подходящей спортивной одежды. Кто бы мог подумать, что, захотев всего лишь убить время, мы окажемся в сказке. Снова в будущем, где успела наступить глубокая осень.
Движется наша троица в направлении небольшого озера, в которое впадает быстрая горная речка, прозрачная, как хрусталь. Каких-то три часа, включая небольшие перерывы, в седле, несколько мозолей на заднице и вот он — долгожданный привал.
— Вау, — тянем с Егором хором, замерев на несколько секунд. На расстоянии в пару километров — никого. Ни души. Только горы, покрытые густым лесом, да вода, в которой отражается полуденное солнце, да так ярко, что глаза режет.
Костер, сосиски, наскоро обмытые в речке овощи. Обожаю такую простую, натуральную романтику.
Убедившись, что вокруг никого, Егор решает, что настало время искупаться. Голышом.
— А что? Это полезно! — заявляет он, стягивая футболку, расстегивает ремень. — Здесь же купаются? — Озерский вопросительно глядит на экскурсовода, тот пожимает плечами и отвечает: «Вполне».
Этому ненормальному большего и не нужно. Вниз опускаются брюки вместе с трусами — мы с гидом едва успеваем отвернуться. Проводник хохочет, я краснею.
— О, кайф! — кричит Озерский, шлепая по воде. — Веро, иди ко мне!
— Я приду за вами через полчаса, отдыхайте, — хохочет над нами экскурсовод, показывает знак Егору, что он в сговоре, затем забирается на коня и резво удаляется в сторону леса.
— А-а-а! — вопит Егор, заходя по пояс в ледяную воду. Наскоро обмывается, а затем ныряет. — У- у-у, хорошо! Иди же сюда, трусиха!
— Да ни за что! — разувшись, кончиком большого пальца на ноге я опасливо проверяю воду.
Несмотря на осень, с погодой нам повезло, в воздухе уверенно держится градусов двадцать пять. Озеро прозрачное, значительно теплее впадающей в него речушки. Егор заплывает на середину, встает в полный рост, вода едва достает ему до груди.
— Ну же! — кричит он.
— У нас даже полотенец нет!
— Не будь занудой! — он брызгает в меня водой, и хотя капли физически не в состоянии долететь с такого расстояния, визжу и отпрыгиваю. А затем… да к черту все! Хочется ли мне этого? О да! Еще как. Так чего ломаться? Оглядевшись и убедившись, что поблизости по- прежнему только лошади да белки с ежиками, я торопливо снимаю с себя одежду, аккуратно складываю стопочкой. Затем под одобрительный оглушительный свист Егора — все-то он может и умеет — стягиваю белье, прячу его в рукав кофточки, и, соорудив из косы шишку на макушке, очень медленно и осторожно захожу в воду.
Он ждет. Глядит на меня, не отрываясь. Не подгоняет. Просто молча стоит, пока привыкаю и настраиваюсь. Это длится несколько минут, после чего, наконец, решаюсь и плыву.
Не так ужасно, как можно было себе представить. Терпимо.
Доплываю до Математика, скольжу ладонями по его горячему телу, а он в ответ обнимает меня. Мои зубы стучат так громко, что внятно говорить невозможно в принципе, тут покорителю «выдр в тундре» не совладать с речью, куда уж мне! Замечаю, что его губы тоже посиневшие. Мы оба улыбаемся, отбивая челюстями замысловатые ритмы. Неуклюже целуемся, стукаясь зубами. Я обвиваю его бедра ногами, щипаю ягодицы. Нам обоим безумно холодно. И хорошо.
— О, я голая, а у тебя едва стоит, — нащупываю его под водой. Озерский смеется.
— Я вообще удивлен хоть какой-то реакции в нечеловеческих, абсолютно не приспособленных для размножения температурных условиях.
Закатываю глаза. Замерз, а все равно выпендривается.
— Я от тебя без ума, — говорю ему невнятно. Он пытается разобрать слова, не может. — Выдры в тундре, блин!
Снова целуемся, а после посылаем романтику к черту и с дикими воплями пулей вылетаем на берег, сжимаясь от адского холода, растирая плечи и бока, покрывшиеся мурашками.
— Псих, мы заболеем! — ругаюсь я, дрожа всем телом. Он протягивает мне свою футболку, которой я поспешно обтираюсь, превратив ее в мокрую тряпку. Натягиваю трусы, штаны, сверху кофту. Егор отжимает свою майку и по возможности обтирается ею, после чего тоже одевается. Его джинсы с трудом налезают на еще мокрое тело. Озерского бьет крупная дрожь.
Рискуя затушить костер, мы бросаем в него сразу кучу веток, а потом сидим рядышком, греемся, наблюдая, как он разгорается, потрескивая. От лежащих рядом шампуров пахнет сосисками. Математик обнажен по пояс, его футболка сушится на ветке ближайшего дерева.
— Замерз, — шепчу, растирая его плечи, осыпая их поцелуями.
— Согреешь?
— А как же.
Прежде чем снова обниматься, мы долго дышим друг другу на ладони. У Егора в рюкзаке чудом обнаруживается четушка виски, и мы по очереди делаем несколько глотков. Это так… глупо, по-детски. Но и хорошо одновременно. Удачно мы своровали у судьбы еще один уютный денечек, не думая о последствиях. Не думая ни о чем на свете. Егор прав: ни окружающие люди, ни даже его жена, которой в браке не хватало острых ощущений, не смогут нас разлучить. Только мы сами, придавая некоторым вещам большее значение, чем следовало бы.
В гостиницу возвращаемся уставшие, вымотавшиеся, но довольные. Решаем посмотреть перед сном фильм, но вырубаемся в первые полчаса.
На рассвете Егор уезжает на вокзал — в обед ему необходимо появиться перед Санниковым- старшим — а я побуду здесь еще сутки с дядей, после чего его старший сын поможет нам сесть на поезд и проводит до Москвы. Непостижимым образом дяде удалось помириться с бывшей женой и детьми после более чем пятилетней холодной войны. Уж не знаю, простили они его из-за обещанных в наследство денег или просто пожалели, своими глазами увидев, насколько плачевно стал выглядеть некогда могучий и уверенный в себе мужчина. Независимо от причин, я благодарна им за согласие пойти на мировую. Когда уход неизбежен, очень важно сделать это правильно, чувствуя поддержку близких. И любовь.
Егор пообещал, что после работы заскочит к маме, поможет договориться с прорабом — мы, наконец, начали ремонт, и помощь мужчины, даже если он просто помелькает перед глазами рабочих, лишней не станет. Мама слишком мягкий и скромный человек, всю жизнь проработала медсестрой в поликлинике, несколько раз отказывалась от повышения, уверяя, что не справится. Она успешно училась на врача, но на третьем курсе родила меня, после чего сразу пошла работать, бросив учебу. За это время, в том числе благодаря отцу, растеряла амбиции и уверенность в себе. Перед мужчинами она робеет, и я переживаю, как бы прораб этим не воспользовался. Недюжинную силу мама показывает, только если дело касается меня — тут уж она любого разорвет в клочья. В отношении же себя готова терпеть любые обиды и унижения, принимая их как должное, и я презираю отца в том числе за то, что ни разу не поверил в нее, не подтолкнул к успеху. Умом понимаю, что ее вины не меньше — давно бы разорвала с ним отношения, которые мало того, что не приносят радости, так еще и загоняют в угол, — но мне, как дочери, проще обвинять именно отца. Я точно знаю, что мама всегда примет мою сторону, что бы ни случилось, и я для нее сделаю ровно то же самое.
Следующий день проходит неплохо, напоследок дядю провожает куча родственников. Первая жена удивляет, поцеловав его в щеку на прощание. Максимка машет рукой и передает привет Егору, который, судя по всему, очаровал его.
Ночь в поезде получается бессонной из-за храпящих соседей, поэтому, проводив дядю, его сына и Римму Владимировну, я сразу беру такси до дома, где засыпаю, едва голова касается подушки. Будит звонок с мобильного. Егор. Черт, я же ему не отписалась, что все хорошо. А на часах полшестого вечера! Понимаю, что проспала весь день. Наверное, он злится.
— Да? — отвечаю на вызов. — Сейчас все объясню, не ругайся только.
— Вероника, — говорит непривычно серьезно, — помнишь, ты рассказывала про своего парня? Генка, кажется. Так из-за чего вы расстались? Кажется, не упомянула.
Резко сажусь на кровати, отчего слегка кружится голова. Неожиданно.
— Эм, ты позвонил ради этого? Спасибо, Егор, добралась без приключений. Так и знала, что будешь волноваться.
— Ты ему изменила? — рубит он будто не своим голосом. Холодным. Я мерзну сильнее, чем когда купалась в горном озере.
— Погоди, я объясню. Там не все так просто, — спросонья подбираю слова.
— Да или нет?
— Егор, не по телефону. Приезжай, я расскажу, — сама начинаю злиться. Что он себе позволяет, в конце концов?
— Да или нет, мать твою? — рычит.
Давящий тон обижает до слез. Я такого не заслужила. Он не имеет никакого права говорить со мной настолько неуважительно. А еще — откуда он узнал? Рылся в моем прошлом? Собирал информацию?
— Иди в задницу, — отвечаю сквозь зубы.
— Просто скажи мне, что «нет», — смягчается. — Пожалуйста. — Я молчу, сердце разгоняется. Несколько секунд в трубке тихо. — Вероника? — он переспрашивает. — Ты здесь?
— Егор, там долгая история, — я не могу ему лгать, но и правда совсем не такая, какую он может себе надумать. — Давай не по телефону.
— Ясно, — он кладет трубку. И его «ясно» мне совсем не нравится. Более того, слова приводят в ужас. Я тут же перезваниваю, но он сбрасывает. А потом недоступен.
Несколькими часами ранее
Мистер Математик
Привет, блог
К тридцати годам остается совсем немного вещей, что задевают по-настоящему. Бесят, бомбят изнутри, да так, что либо действуешь, либо крыша рвется. Выдержать невозможно, загасить в себе самостоятельно не получается. Да и не хочется. Фитиль подпалили, несколько секунд на обдумывание — и взрыв, как реакция в ответ. Раньше я частенько творил глупости, на горячую голову принимал решения. Потом это изменилось. Сейчас меня задеть практически невозможно — первой включается голова, затем уже сердце.
Философия спорта помогла, кстати, хотя и давно бросил драться профессионально. С семи лет тренер (не кокаиновый, а настоящий) вбивал в мою бестолковую голову правила, и вроде бы знания сохранились, но смысл их дошел не сразу. Блуждал где-то, прятался. Есть даже подозрение, что здравый смысл осознанно обходит стороной подростков мужского и иногда женского пола, предчувствует что зря потеряет время. Намучается с ними.
Можешь убежать — беги. Убедился, что не можешь — бей. И лучше первым, потому что если драка неизбежна, остается всего два варианта: ты или тебя. Пропускаешь первый удар, второй может не понадобиться. Поверьте мне, я знаю силу, с которой можно ударить. Это правило касается не только физики: чем дольше живу, тем сильнее убеждаюсь — на нем основан сам принцип выживания. Существуют исключения — женщины. Опять же заветы тренера — девочек не бить. Никогда, ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось. Они априори слабее, и добытая таким образом победа именно снимает очки, а никак не добавляет. Осознаешь, что не можешь сдержаться? Уйди. Убеги. Из окна, блин, выпрыгни.
Но, Боже, кто бы знал, что чаще всего бомбит именно из-за женщин. Причем не каких-то там мимо проходящих, а родных, любимых. Тех, кому по-настоящему доверяешь. И тех единственных, которые способны сделать из тебя идиота.
Так вот, сейчас меня мало что цепляет по-настоящему, даже на критика-Терезу не злюсь, ну пишет себе там что-то — флаг ей в руки, человек самореализуется как умеет. Благодаря ей у меня Галочка появилась, мое вдохновение и опора.
Но кое-кто все уже умудрился раскачать корабль. Понимаю, что писатель должен быть непременно несчастным и лучшие вещи рождаются в период жесточайших депрессий, когда жить не хочется. Судя по всему, одним «Ягненочком» я не отделаюсь. Сука, как же бесит!
А началось все с чего? Позвонила Леся и сообщила, что не собирается больше скрывать этого. Чего «этого»?
— Приезжай и взгляни сам. Голословно обвинять никого не стану, самой потом боком выйдет.
Окей, время относительно свободное в наличии имеется, ехать не так далеко, сажусь за руль и выжимаю педаль газа. Маршрут незнакомый, конечная цель — гостиница, в которой ни разу не был и которая расположена довольно далеко от моей привычной зоны обитания «дом- работа-второй дом-родители-друзья»…
Припарковался напротив главного входа, вышел из машины, огляделся. Убогий район, в такие только за наркотой гонять. Облокотился на капот, скрестил руки на груди и стою, выжидаю.
Скорее всего, это Ксюхин бывший. У них большая любовь длиною в десять лет, то расходились, то мирились. Мой основной соперник в прошлом. Как только этот неоднозначный мужик окончательно отвалился, она и пошла за меня. Он довольно известный в определенных кругах аналитик, вечно в дороге, живет где-то под Барселоной. Ксюша то ездила к нему с чемоданами, то возвращалась. Кстати, видел его как-то пару месяцев назад мельком, но транспортный поток нас разделил, и убедиться, что в пролетающем мимо «Мерсе» именно тот самый… как его? — Артуро — не получилось. Подумал, может, показалось. Да и пофигу уже, если честно. Отболело.
«Ты только не нервничай», — пишет мне Леся.
«Сама устроила подставу подружке, теперь переживаешь?»
«Она мне не подружка, — отвечает тут же. — И вообще я случайно узнала. И обещала не говорить тебе, но… так неправильно, да и Регина попросила за тобой приглядывать. Теперь, когда у тебя появилась Вероника, я уверена, что ты не натворишь глупостей. Не натворишь ведь?» — пишет мне.
«Глупости в прошлом. Спасибо», — отвечаю.
О как у нас все запутано, да? Так вышло, что за невестами мы с Санни далеко не ходили — влюблялись в тех, с кем росли. Старшая сестра Леси — Виктория — много лет числилась лучшей подругой моей сестры — Регины. И когда родилась Леся, девчушку буквально повесили на Вику и Регинку, а те и рады в нянек поиграть, гуляли с ней, развлекали, пока родаки впахивали в три смены. Прошло много лет, Регина давным-давно обосновалась в Штатах, а с Лесей и Викой они по-прежнему поддерживают связь. Это, кстати, удивительно, учитывая, что у Леси особо нет подруг.
В школе Санни не интересовался Лесей, даже не замечал ее — еще бы, с такой разницей в возрасте: мы одиннадцатый класс закончили, а она в пятый перешла. Начали встречаться ребятки, когда Регина с Мартином — ее мужем — прилетали вместе в Россию в первый и пока единственный раз. Родители устроили грандиозный праздник, собрали всю семью и друзей.
Леся, разумеется, тоже приехала, хотя жила где-то под Питером, и тут они с Санни встретились. Ба-ба-бах! Через полгода она уже перебралась в Москву.
Хорошая пара получилась, они стоят друг друга. Вместе варят гречку кастрюлями, потом уплетают с салатом из свежих огурцов и отварной курицей. Санни помешан на правильном питании, и, наверное, только Леся способна вытерпеть его причуды, переходящие в занудство и многочасовые бойкоты. Поначалу они ссорились только из-за того, что она покупала домой конфеты, а он требовал их выбросить немедленно. В итоге ему пришлось уступить. Понимает ведь, что мало кто сможет терпеть его смехотворную аллергию, да и прикипел душой к девушке. Потому, наверное, его измена стала для меня шоком. Последней каплей. Если и они расстанутся, то какжить-то вообще?
Тучи набежали, а по прогнозу дождя не предвидится. Проверил на нескольких сайтах — скучно ведь, стою маюсь. Чем еще заниматься?
В принципе, я отдаю себе отчет, зачем приехал. Леся в курсе, с кем крутит роман моя жена. Пора об этом узнать и мне.
Момент идеальный. Я действительно готов к этому. А еще я полностью спокоен. Просто пришло время, вот и все. В тридцать лет мало что выводит из себя, и я настолько психологически оправился от больной первой любви, что измена собственной жены — не входит в их число.
Глупость несусветная, но, карауля у мотеля Ксюшу с любовником, я чувствую себя победителем. Потому что с этим жизненным этапом — справился.
Вероника недоступна, видимо, в дороге без связи.
«Ты давно в курсе?» — пишу Леське.
«Догадывалась, но ты бы слушать не стал. И… ты бы меня не простил».
«Я не из тех, кто казнит гонцов с плохими вестями».
«Ты бы не поверил, а враждовать с лучшим другом своего любимого — худшее дело».
«Что же изменилось?»
«Ты изменился. Перестал вести себя как баран».
Поверить трудно, но в реальности ситуация, когда о рогах на башке последним узнает сам рогоносец — случается часто. Просто влюбленные лохи не смотрят по сторонам. И в зеркало. Никогда.
«Санни знает?» — спрашиваю.
«Нет. Я пыталась ему сказать, но ты ведь знаешь, какой он. Про Ксюху — либо хорошо, либо никак. Вы оба такие».
«Были».
«Как меня бесит эта коза, кто бы только знал, — и следом добавляет: — Удали переписку. Санни не должен ее видеть! Поклянись, что удалишь».
«Удалю, не очкуй. Все будет нормально. А как ты узнала адрес?».
«Приехала в салон уточнить насчет украшения зала, смотрю, Ксюша садится в такси, а там уже есть один пассажир, который мне знаком. И проследовала за ней».
«Ты следила? Ого, Леся».
«А что такого? Я ей говорила, если не перестанет трепаться об аллергии Санни, я ее проучу». «Вижу, ты сильно разозлилась».
«Не то слово! Уже все знают! Это только наше с Колей дело — я ее предупреждала много раз. Наша проблема громадных масштабов, а не повод для шуток всяких ТП».
«Ладно, я понял».
«Если бы они поехали в кафе, я бы направилась домой. А они — в мотель на другой конец города. Только ты с ней полегче, все же беременная».
«Я спокоен».
Ждать остается недолго. Выходят голубки вместе, даже не по очереди, а за руку держатся. Не боятся. Совсем охренели.
Ну что, друзья, это писец. Даже злиться не могу, мне смешно.
Замирают оба, пялятся на меня, как на исчадие ада. Между нами узкая проезжая часть в две полосы, трафик свободный. Наверное, сильнее меня унизить просто невозможно. Я благодарю Бога за то, что не заикнулся Ксюше о своем диагнозе, не выставил себя на посмешище. Уж эти двое не упустят возможности лишний раз вытереть ноги.
По-настоящему больно ранят только те, кто близок. Родные люди охотно пользуются этой привилегией.
Они стоят, я подхожу сам. Ксюша бледнеет, Тренер тоже растерялся. Не ожидали.
— Да он же на героине сидит, — развожу руками, — тебе не страшно, кто там родится, а? — показываю на ее живот. — От наркомана! Ты почему не в клинике, кстати?
— Так запасы закончились, приехал пополнить, — скалится он.
— Егор, это не то, что ты подумал, — бормочет Ксюша, хватая ртом воздух.
— Че правда, бл*ть, с ним? Я все понимаю, натура у тебя бл*дская, но… Ксюша, с моим другом? Ты вообще меня не уважаешь?
— Не-не, брат. Одно дело — трахнуть твою бабу, а потом глядеть на твою довольную физиономию влюбленного идиота, другое — подписаться на пеленки. Не мой ублюдок, она мне позвонила пару месяцев назад. Я тут ни при чем, — поднимает руки вверх, будто под прицелом.
— Черт, интрига сохраняется, — брезгливо морщусь. Рвотные позывы подкатывают к горлу. — Ксюш, а мы вообще когда-то выясним? Или придется половине Москвы сдавать ДНК? — меня несет.
— Егор, прекрати! Все совсем не так! — не могу понять, она злится или оправдывается.
— В машину, — гаркаю я, — чтобы не слышала того, что сейчас будет.
— Только не деритесь!
— Ты упала, что ли, драться еще из-за тебя?
Тренер хохочет:
— Я тебе говорил, шлюхи они все. А ты не верил — кому, если не мне, доказать.
— Ты когда в следующий раз тонуть в собственной моче будешь, не звони мне больше. Будь уверен, не приеду.
Удивительно, но я совершенно спокоен. Думал, когда столкнусь с правдой, буду рвать и метать, орать, как припадочный, и размахивать кулаками. Но нет. Мне просто легче. С каждым новым днем становится легче, потому что совершенно не жаль прошлого. Похе*ить его хочется поскорее, забыть, будто не было. Такая жизнь мне не нравится, о другом будущем мечтаю. Не хочу грязи, опостылело испытывать отвращение к себе. Мне нужен мир, чертова гармония внутри. Я… может, когда-то меня подобное заводило. Возбуждение на грани, переживания, раздирающие душу. Грязный секс, групповые отрывы под наркотой, секс назло и в качестве мести. Секс, за который потом стыдно. Возможно, раньше бы я оценил поступок этих двоих. Сейчас уже нет. Смотрю на парочку перед собой и осознаю, что каким-то чудесным образом из всего этого умудрился вырасти.
Я не стану бить, потому что могу убежать. Туда, где меня ждут и где мне комфортно.
Ксюша все еще топчется рядом, ну что ж, тогда уйду я. Поворачиваюсь в сторону своей машины, как слышу в спину:
— Не приедешь, значит? — Илья басит сквозь зубы. — Да и похрен, Озер! У меня на этот случай скидочная карта в похоронку имеется.
Рывком оборачиваюсь. Слишком быстро, чтобы это не бросилось в глаза, и жаждущий сцен Тренер хватается за новую возможность достать меня. Понимает, что нащупал слабое место.
— Ты этот адрес раз и навсегда забудь, увижу рядом — убью, сука. Ты понял? — вот теперь я в бешенстве. Подхожу почти вплотную и смотрю ему в глаза. Я сам себя боюсь в этот момент, но еще больше — за Веронику.
— Мы как раз по поводу Вероники твоей и говорили, кстати, — говорит Илья тише, его улыбка становится нервной. Уголок губ дергается. Я не моргаю.
— Мы из-за нее и встретились, — вякает Ксюша где-то сбоку — а не то, что ты подумал. Мне просто было не к кому обратиться!
— Ага, в мотеле, — обрываю ее. — Ты меня понял? — смотрю на Тренера в упор. Давай, скажи, что нет. И писец тебе. Ляпни что-нибудь, я этого даже жду. Да, я хочу этого. Пальцы сжимаются в кулаки, тело напрягается, я готов к атаке.
Он снова поднимает ладони вверх, сдаваясь.
— Боюсь-боюсь! Полегче, Озер! Да понял я, любовь-морковь у вас. Она сама меня бреет в последнее время. Говорит, что не может со мной общаться, — пытается скопировать ее интонации, — дескать, Егор не разрешает. Она послушная, не переживай. Вцепилась в тебя намертво. То, что мы перепихнулись разочек, ничего не значит.
Красная тряпка.
Я бью прежде, чем осознаю, что делаю.
Вранье. Не верю ему, а все равно бью, потому что за слова отвечать надо, даже пустые, даже сказанные бывшим другом.
Сам факт того, что он позволяет такое сказать о Веронике, выбешивает до такой степени, что перестаю себя контролировать. Вспышка перед глазами. Одна мысль о том, что эта тварь когда-то с ней говорила, смешила ее, знает номер ее телефона и адрес работы — срывает резьбу. Я бью изо всех сил. Снова и снова. А потом бьют меня.
И если еще какой-то год назад писатель тренеру был бы не соперником — даже часто посещающий спортзал писатель — сейчас наркоман терпит поражение. Ярость перекашивает его физиономию, но без толку, потому что кипящий адреналин в крови придает мне бешеной силы. Я бью, потому что защищая свое, я априори сильнее. Очухиваюсь, когда понимаю, что сверху, а перед глазами его окровавленная рожа.
Он пытается хрипеть, что не было ничего. Я припечатываю его затылком об асфальт.
— Было или нет? — ору.
— Не было! Не было! — в ответ. — Клянусь! Чем хочешь клянусь!
— Егор, прекрати, ты его убьешь!
— Сука, чтобы я больше ни разу не слышал, что было, ты понял? — я бью его. — Ты понял? Чтобы ни мне, ни кому-то еще… Шутки, бл*ть, ради или в качестве отомстить. Ни единого, сука, раза!
— Егор, он понял!
— Ничего с твоей Вероникой у меня не было! — стонет он, захлебываясь. — Я просто пошутил!
— Советую именно так отвечать кому бы то ни было, — а потом добавляю, чтобы раз и навсегда расставить приоритеты (Ксюша рядом, это даже на руку): — Илья, вне зависимости от правды, — он смотрит на меня, я — на него. Я больше не ору, я говорю спокойно, даже тихо, но он отчетливо слышит: — Убью тебя. Я просто убью тебя, если еще раз ты позволишь себе раскрыть пасть в отношении этой женщины. Ты понял?
Отчаянно кивает в ответ. Пошел пятнами, глаза косые.
Я поднимаюсь, тяжело дышу, оглядываюсь. Перекрыло на эмоции, не ожидал от себя такого. Ух ты. Накопилось, видимо. Черт его знает.
— Егор… — Ксюша подходит ближе, смотрит на меня вытаращенными глазами. Она тоже не видела меня таким. Я при ней не дрался. Она хочет взять меня за руку с целью успокоить, но я грубо выдергиваю ладонь.
— Не трогай меня! — гашу себя и продолжаю спокойнее: — Никогда. Больше никогда меня не трогай. И лучше не попадайся на глаза, — поднимаю палец выше в предупреждающем жесте.
Тренер перекатывается на живот, поднимает зад и встает на четвереньки, кашляет, силится встать на ноги. Кто-то кричит: «Ментов вызывать?», мы втроем хором: «Нет!»
— Она, по-твоему, лучше? — Ксюша плачет. Кажется, до нее только сейчас дошло, что между нами все кончено. — А что мне оставалось делать? Всю беременность я хранила тебе верность, ждала, пока ты одумаешься, но ты… ты ни во что меня не ставил! Трахал всех вокруг, унижая меня перед подругами! Ты игнорировал меня! Думаешь, легко ходить на УЗИ, когда все с мужьями, а мой вечно занят! А когда я хотела показать тебе фотографии, что ты мне ответил? «Позже»!
Да потому что это не мой ребенок, дура! Но я сдерживаю себя, не произношу этого вслух. Лжет она, смотрел я фотографии. И в больничку ее катал — может, не так часто, как делал бы это с женщиной, беременной от меня, но специально не пытался обидеть.
— Всегда сама, всегда одна! А потом, оказывается, ты себе шалаву нашел, с которой живешь! А я, как дура…
— Не я это начал, Ксюша.
— Да какая разница, кто первый! Ты начал трахать мою подругу — я, извини, отомстила с твоим другом. Один-один, Егор.
— Ты е*анутая, — качаю головой, а зачем снова направляюсь в сторону машины.
— Я? А ты поинтересуйся у своей обожаемой Вероники, из-за чего ее бросил жених! — кричит вслед Ксюша. — Не поленись, мой милый любимый муженек! Она ничем не лучше меня! Вот только я рожу тебе ребенка, а она тебя кинет, как только мой папа вышвырнет тебя на улицу.
Ага, пошли угрозы. Ожидаемо.
Я вытираю разбитые губы, глаз, кажется, заплывает. Адреналин рассасывается, на смену ему накатывает волнами боль.
— Уж папа позаботится, чтобы никто в России тебе никогда не дал работу! В школу пойдешь детей учить литературе!
— И пойду, не обломаюсь.
— Ради еще одной шлюхи, которая точно так же изменила своему парню, как я тебе когда-то?! И изменит снова. Почему ей можно, а мне нет? Ее ошибку ты прощаешь, а меня вышвыриваешь из жизни?! У меня есть доказательства. Давай я тебе покажу!
Я в машине, поворачиваю ключ и жму на педаль газа. Уношусь прочь с этой проклятой улицы, ставшей свидетельницей позора всей троицы. Боже, как же стыдно. Как же стыдно.
Впервые в жизни я оставляю Ксюшу вот так в слезах одну на улице. Да еще и с непредсказуемым наркоманом рядом. Но стоять с ним рядом явно не опаснее, чем спать. В голове не укладывается. Но ожидаемо. Следовало предугадать нечто подобное. Начинали курить траву и нюхать кокс все вместе, а потом Санни взялся за ум, следом женился я. А Тренер решил, что мы его предали.
Минут пять я целиком и полностью в своих мыслях, а не на дороге, благо рефлексы не позволяют куда-то вляпаться. А когда включаюсь в трафик, с лету не получается сообразить, где нахожусь и как отсюда вырулить на знакомую улицу. Паркуюсь у какого-то магазина, достаю мобильный, открываю навигатор. Медлю. Сири ждет команды, но вместо просьбы сформировать маршрут «домой» я говорю: «набери Веронику». Понимаю, что и Ксюша, и Тренер — лгали мне. Но… меня гнетет страх, что уже поздно. Не выберусь никогда. Что я такой же, как они, и… попросту недостоин чего-то чистого и настоящего.
В новых жизнях мы расплачиваемся за ошибки в предыдущих. Что, если у меня их было слишком много? Искупление невозможно.
Я будто хочу убедиться, что Вероника реальная и готова поддержать меня. Что… она хорошая, и я вместе с ней становлюсь лучше. Спрошу у нее один раз и все.
Некоторое время девушка не берет трубку, наверное, спит. Не хочу пугать ее, спрашивать резко, но мне позарез нужно услышать ее «нет». Два «нет», если быть точным: что она не спала с моими друзьями, и что никогда не изменяла своим парням.
Это же не так много?
Мне просто нужно услышать «нет» из ее уст. Больше я никогда не заведу этот разговор. Одно лишь короткое слово. Я хочу уйти к ней. Я… брошу литературу к хе*ам и буду помогать ей продавать гробы, если потребуется, но я хочу убедиться, что она не такая, как все эти люди, которыми я сознательно окружил себя. Клянусь, я даже проверять не стану. Поверю на слово. Одно ее слово и все. Черт, я по-настоящему люблю эту женщину, и я до ус*ачки боюсь ошибиться снова.
Задаю вопрос в лоб, потому что нет сил на прелюдии. Я так устал… Боже, челюсть болит, глаз заплывает, вижу в зеркале, что капилляры полопались. Левая рука пульсирует, по ощущениям — кисть вывернул, но это неправда, просто ушиб.
Ну же, девочка моя родная, скажи, что тебе можно доверять.
Пожалуйста, малышка.
Она молчит.
Она не хочет мне лгать, поэтому молчит. Вот черт.
* * *
Что же делать?
По-хорошему следует взять тайм-аут. Девчонок нельзя атаковать. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
Даже тех, кого любишь?
Даже если суть твоя — му*ак обыкновенный?
Вон мое прошлое, только что видели все. Неспроста я женился на такой женщине. Видимо, сам не лучше.
Потратив на поиски не меньше пятнадцати минут, все же отыскиваю за резиновым ковриком под пассажирским сиденьем обручальное кольцо. Полагаю, однажды доставал что-то нужное из бардачка, колечко вывалилось и закатилось туда, да так и лежало непонятно сколько времени, никто и не заметил потери. Оно легко налазит на безымянный палец правой руки. Как тут и было. А оно тут и было, пока я принимал желаемое за действительное, не задумываясь, в какой трэш превращаю свою жизнь.
Три-четыре раза в неделю на протяжении многих лет я посещаю спортзал, отсюда привычка хранить воду в машине. Несколько бутылок питьевой негазированной всегда под рукой. Умываюсь, привожу себя в относительный порядок. Убеждаюсь, что одежда кровью практически не запачкана. Выгляжу сносно.
Адрес, где живет Галина Ивановна, помню назубок, заедем в гости к теще номер два. Познакомимся поближе. Вчера я представился не своей фамилией, а лгать нехорошо. От лжи одни проблемы. Проверю, как идет ремонт, заодно оставлю визитку, вдруг что понадобится.
Чувствую себя роботом, бездушной сволочью, которая действует по заранее спланированному сценарию, и ничего не могу поделать, хотя внутренне с ним в корне не согласен. Я в бешенстве. И кажется, это состояние становится нормой, так как пребываю в нем уже второй час подряд.
Безукоризненно вежливый. Улыбаюсь. Действую спокойно.
— Ничего страшного, это после дружеского спарринга, — объясняю свою помятую физиономию. Она в замешательстве, но не осмеливается сказать и слова поперек.
Галина Ивановна нервничает, но держится достойно. Ее губы поджаты, глаза пустые, а вчера в них читались интерес и даже озорство, вчера она не скрывала, как радуется знакомству.
Внезапно она говорит, что рассечение на брови глубокое, хорошо бы швы наложить. Отказываюсь, конечно, но чувствую, как по лицу скользят капли. Проверяю — красные. Галина Ивановна поспешно достает аптечку, уверяет, что опыта у нее много. Быстрыми точными движениями обрабатывает рану, накладывает два шва и дает несколько советов, чем мазать, чтобы быстрее зажило. На бумажке пишет название и протягивает мне. Беру.
Ее доброта осаживает, ясно вижу пропасть между ней и собой. И мои поступки лишний раз доказывают, где мое место.
И все же нет! Доброта, полностью неуместная в данной бредовой ситуации, бесит! Тоже мне, нашлась мать Тереза, едва семью не разрушившая! Не нужно на меня так смотреть — живу как умею. Кто бы говорил.
А потом я еду домой, но на самом деле — к Веронике, потому что паркуюсь напротив ее подъезда, тогда как до своего — две минуты пешим шагом.
Честно, не знаю, зачем к ней иду сейчас. Ни одной идеи. Ругаться и ссориться, обвинить во всех своих бедах? Умолять на коленях о прощении?
Склоняюсь к тому, чтобы просто увидеть. Потому что люблю. Любовь ведь не проходит мгновенно. Чем крепче успела въесться в душу, тем сильнее после нее фантомные боли.
Все просто. Я иду к Веронике, потому что мне сейчас плохо. И пофиг, что из-за нее в том числе. Я… просто всегда в последнее время еду к ней. И понимаю сейчас, как сильно, оказывается, был счастлив все это время — просто потому, что было к кому ехать. Снимаю кольцо и выбрасываю, но слишком поздно.
Взлетаю по лестнице на нужный этаж и жму на звонок.
Просто хочу ее увидеть.
Покажите мне мою Веронику.
Осознание того, что мы все натворили, накатывает волнами. Мы все натворили — хреновы недоделанные циники, выросли из милых детей в идиотов и устроили полнейший беспредел, мешая себя и других с грязью. Кто, бл*ть, еще чистенький? Кто? Подходите!! Всем достанется!
С нашего телефонного разговора прошло не больше двух часов, а по ощущениям — так долгие годы. По крайней мере, когда я вижу ее, взволнованную, на пороге ее небольшой уютной квартирки, ощущаю, как сильно соскучился.
По всем параметрам я не должен чувствовать себя виноватым, такие, как я — вообще никогда не чувствуют себя виноватыми, но почему-то не получается смотреть ей в глаза.
Я пялюсь в пол.
На свои ботинки. Вижу на них кровь Тренера. Или свою.
Не могу даже слова ей сказать обидного, вместо этого тяну лапы, хватаю девушку и крепко прижимаю к себе, она едва успевает ойкнуть, как уже тут, со мной.
Два часа назад я узнал, какая же бл*дь моя жена, а потом она провела параллель с Вероникой и я не смог с ходу увидеть разницы. Вот она разница. В моих руках же сейчас. Обнимает меня, целует в плечо, родная, хорошая. Вот и вся, бл*ть, разница.
Но поздно. Я ведь позвонил и спросил: «Изменяла?» — своим молчанием она ответила положительно. Бешусь от того, что Ксюша провела параллель, а я не смог найти опровержение. Да, из-за своей ущербности я помешан на верности, я вижу угрозу в каждом встречном мужике, я чертов ревнивый козел, который требует стопроцентной преданности, мне жаль, но я ничего не могу с этим сделать.
Я обнимаю Веронику, а понимание, что своими же руками я по*ерил свой шанс, продолжает давить на виски.
— Боже, что с тобой случилось? — пугается Вероника, разглядывая мои ссадины.
— Спарринг, — отвечаю медленно. — С Санни. Все хорошо.
Разочаровываться в ней — смерти подобно. Я люблю ее, но больше не могу восхищаться, потому что, оказывается, она… ничуть не лучше таких, как Ксюша?
— Тебе больно, Егор? — ее взгляд мечется по моему лицу.
Она же мне говорила, что совершила ошибку. Я крепко зажмуриваюсь, а Вероника снова обнимает меня. Она в обтягивающих спортивных лосинах и майке на голое тело, волосы собраны резинкой, которую стягиваю и распускаю черную копну. Гладкие, блестящие, безумно красивые волосы, которые обалденно пахнут. Мои руки на ее упругой заднице, я глажу ее спинку, попку, я не могу остановиться.
— Я тебя люблю, — говорю ей.
— Егор, как же хорошо, что ты приехал. Я испугалась, когда ты выключил сотовый. Ты звонил? Прости, я сама психанула и тоже выключила… Но… Ты говорил со мной жестоко! Я все тебе расскажу, просто дай мне немного времени. Я растерялась. Это непросто и болезненно для меня.
— Ты говорила, что ошиблась в прошлом? — у меня еще теплится надежда.
— Да, чудовищно ошиблась, мне так жаль, что ты узнал об этом. И жаль, что таким образом. Надо было самой рассказать тебе раньше, но я боялась, что ты не сможешь понять.
Ошибка — это не поздравить с днем рождения, перепутав даты. А знать, что человек тебе доверяет, но поехать к другому, снять трусы и позволить вставить в себя его гребаный хрен — это никакая не ошибка. Это писец, Вероника.
— Бедный мой, хорошо тебя отколошматили. Тебе больно?
— Нет.
На самом деле — да.
Но я не могу просто уйти. С Ксюшей — мог. Уходил, не оглядываясь, когда ситуация давила особенно сильно, и возвращался, чуть успокоившись. А сейчас пытаюсь, а не получается, слишком сильная эмоция. Слишком сильно я влюбился, чтобы оставить ее в покое. Сильнее всего ранят близкие люди, но иногда они — просто не могут остановиться. Я не могу остановиться. Все еще на взводе, и единственное, что мне сейчас нужно — это стоящая передо мной женщина.
— Проходи. Ты голодный?
— Голодный. До тебя. Хочу тебя, — говорю ей и улыбаюсь.
Сердце рвется в груди.
Вкус ее поцелуя потрясающий. Никогда не было так вкусно целоваться с кем-либо. Я могу это делать бесконечно.
Целую ее, наступая. Она делает шаг назад, потом еще один. Цепляется за мои плечи.
Мы оба дрожим, переплетая пальцы.
— Боже, Боже, Боже, — шепчет она, когда я лапаю ее. Стягиваю свою майку и снова рвусь к ее губам. Я атакую с таким напором, которому невозможно сопротивляться. Ее колени становятся мягкими, она практически висит на мне, в моих объятиях.
Она кусается, но не пытаясь остановить меня. Ей вкусно, как и мне.
Льнет ко мне, моя девочка.
Губами жадно ласкаю ее шею, облизываю, покусываю. Я нуждаюсь в ней, мгновенно загораясь просто от мысли, что больше не нужно себя останавливать. Никогда не хотел женщину столь же сильно.
Если она меня остановит, сдохну на месте. Но вместо этого Вероника помогает снять с себя топ с тысячей дурацких бретелек, оголяя свою прекрасную грудь, в которую я тут же впиваюсь поцелуем. Втягиваю в себя ее соски по очереди, лижу, слегка прикусываю. Она стонет. Чуть сильнее сжимаю зубами и она кричит от удовольствия.
Тише, мы только начали.
Ее пальцы стягивают волосы на моем затылке. Мы передвигаемся в комнату, действуя наощупь, врезаясь в косяки, спеша, будто соревнуясь показать, кто жаждет сильнее.
Не соображаю, что делаю. Без плана. Только инстинкты. Получаю ее, потому что хочу до безумия. Она долго играла со мной. Доигралась. Ее лосины летят нахрен, а следом трусики.
Но какая же она красивая. Самая лучшая. Во всем. Уже влажная. Когда я прижимаюсь губами между ее ножек, когда начинаю целовать там, она громко стонет и дергается. Она не может оставаться на месте, я вынужден применить силу. Держу ее бедра, чтобы дала себя попробовать. А я хочу пробовать. Мне нужен этот вкус, нужна она вся.
Избавляюсь от остатков своей одежды и падаю на нее, закидываю ее ножки себе на спину.
— Презервативы? — стонет она мне в губы. Румяная, горячая. Ее голос охрип, хотя мы на самом старте. Понимание того, как сильно она меня хочет, превращает действие в нечто совершенно потрясающее. Я жадно хватаю ртом воздух, потому что задыхаюсь.
— Я чист, — на выдохе, раздвигая рукой ее складочки. — Я проверялся перед женитьбой. Мы с Ксюшей проверялись, и сейчас ее тоже проверяют постоянно. Не беспокойся.
— А дети? — улыбается она, не реагируя на мой укол о штампе в паспорте.
— Если ты родишь мне детей, не сомневайся, брошу к твоим ногам весь, мать его, мир, — толкаю пафосную речь со злой усмешкой. Но она не придает ей значения. Послушно обнимает меня, и я вхожу в нее одним уверенным движением.
Вероника
Сколько раз представляла себе, какими будут занятия любовью с этим мужчиной. Планировала, как буду себя вести, чтобы понравиться, чтобы свести его с ума — оказалось, бессмысленное дело. Пустая трата времени. Едва это началось, я забыла обо всех своих шикарных идеях.
Одно его «хочу» — бдыщ — и ни одной мысли в моей голове. Пусто. Какое-то безумное, животное желание. Дикость. Я не знала, что секс может приносить такое удовольствие. Я… глупая была, я ничего не знала. Увидела Егора давно, из окна, с другой женщиной, и поняла, что хочу его. Сразу поняла. Но сейчас между нами не просто трах. Это единение какое-то. Он словно душу мою на части режет, а мне от этого только лучше становится. И больше хочется. С ним ведь на простынях, с родным, любимым.
Его движения резкие, толчки глубокие, сильные, и каждый отправляет меня в чертов Рай или ад. Заниматься сексом со своим мужчиной, со своим любимым мужчиной — это по-другому.
Аромат его кожи, ощущения от того, как он, поначалу медленно, а потом уверенно растягивает изнутри, жар от его рваного дыхания, нежные поцелуи вкупе с безжалостными движениями — рождают внутри исключительное наслаждение. И от приближения оргазма, и просто от самого факта, что это происходит.
Наконец-то вместе.
Я хочу кричать, царапаться, я бьюсь под ним, как птица, сгорая от жажды. Не стыдно, не страшно, наоборот, кайфово от того, какой он твердый и сильный, слетевший с катушек. Ну конечно же, он не выдержал, и так молодец, и так ведь боролся до последнего.
Ничего не боюсь, лишь бы он продолжал, лишь бы любил меня так, как ему этого захочется. Полностью растворяюсь, отдаюсь ему. Я… просто кричу от того, как мне хорошо, внутри горячо, влажно, внутри меня пожар разгорается. Там все до боли чувствительное от бесконечного многонедельного ожидания, распаленного хождениями по тонкой грани, от убийственного «нет», когда так необходимо «да»!
Задолбало благоразумие. Внизу живота я настолько напряжена, что не узнаю собственное тело. Будь на его месте другой, постыдилась бы, насколько мокрая.
Чувствую приближение разрядки. Крепко обнимаю его ногами, сжимаю изо всех сил, не боясь причинить боль. Не боясь раскрыться. Все мое тело — одна туго натянутая струна, каждая мышца в тонусе, каждая клеточка ждет эту разрядку. Эту чертову разрядку, без которой сердце не выдержит, клянусь вам. Я сплошной комок нервов, оголенный провод, пустите по мне ток.
— Егор! — и тут же получаю в ответ глубокий поцелуй с обещанием. И бесконечным одобрением.
С ним я такая, какая есть на самом деле. Счастлива от того, что не страшусь показаться уязвимой, признаться, как хорошо быть под ним. Так быстро колотится сердце, что через минуту я просто умру, если Егор не поможет мне.
И он дает мне то, что необходимо. Ускоряется. Совсем меня не жалеет — мощные, почти грубые движения. Он сжимает меня в своих объятиях. Весь мокрый, капельки пота на висках мешаются с красными каплями от снова раскрывшейся раны — наверное, я случайно царапнула, пока гладила его. Он не замечает. Не щадит нас, а уже и не нужно, я ведь его женщина, я сильная, я выдержу все, что он захочет дать мне. Я кончаю ярко, волна наслаждения обрушивается ожидаемо, но все равно поражая своей силой, я откидываю голову и продолжаю держаться за него, умоляя не останавливаться. Умоляю продолжать.
Он целует меня. Тысячи раз целует, словно наш лимит ограничен, словно нужно успеть. Дурачок, я никуда не денусь. Улыбаюсь от того, что понимаю — он сам в восторге.
— Боже, я не знал, — шепчет мне, как будто растерянно. Глаза дикие, взгляд безумный. Он снова целует меня, пихая язык в мой рот, поцелуй выходит нежный, влажный. Я дрожу.
— Так по любви же, — шепчу ему, вытирая пальцами кровь с его щеки, — наверное, по любви всегда по-особенному.
— Я не знал, что так бывает, — он делает еще несколько толчков во мне, но намного медленнее и будто продляя удовольствие.
Я улыбаюсь. То же мне искусительница, планировала подарить мужику незабываемый секс, а сама даже не поняла, когда он кончил, так увлеклась собственными ощущениями.
Его грудь быстро вздымается, мы оба дышим часто, поверхностно. Мы спятили.
Он делает толчок, и мы одновременно зажмуриваемся от удовольствия.
Он снова шепчет, что не догадывался, представить себе не мог, а я глажу его спину, его бедра. Хочу, но не понимаю, каким образом можно отблагодарить за то, что случилось. Как дать понять, что мне никогда так хорошо не было.
Он ложится на спину, я рядом. Как здорово, что он приехал. Как хорошо, что он в моих объятиях. Если нас пыталась разлучить эта чокнутая сука, то пусть она захлебнется собственным ядом.
— Самая красивая, самая потрясающая, — он лениво показывает на меня пальцем, говорит тихо. — Я просто… ошеломлен сейчас. Спасибо.
— За секс? — улыбаюсь. Он не соображает, что говорит.
— Не знаю, за тебя. За все. Я сейчас, — он поднимается, вижу, как на животе вырисовываются кубики, когда он напрягает пресс. Минуту его нет в ванной, я тоже поспешно привожу себя в порядок. Он заходит в комнату и сообщает, что хочет еще. Беру его за руку, веду к кровати.
— Ложись, я сделаю, — улыбаюсь ему и опускаюсь ниже. Я чувствую себя хитрой. Особенной. Уверенная в себе женщина может удивить саму себя.
Впервые у меня есть возможность рассмотреть его обнаженного без спешки. Лаская Математика ртом, я думаю о том, что если и есть какие-то следы после травмы десятилетней давности, они незаметны. Очень жаль, что ему пришлось испытать эту боль. Я готова целовать его сколько угодно, чтобы залечить раны, чтобы он никогда больше не вспоминал о том, как плохо ему тогда было. И в следующий раз не побоялся доверить мне своей секрет, потому что я практически уверена, что в гостинице Озерский солгал. Да, наверное, удары по яйцам мужики помнят долго, но вряд ли рассказывают о них таким тоном, словно делятся кодами к ядерному чемоданчику. Бесплодие — это очень страшно, пока что я не в состоянии оценить масштабы трагедии, но именно сейчас мне кажется, что если я права, то беда Егора в какой-то мере… спасла его от жизни с женщиной, которая его не любит, не ценит, более того — ни во что не ставит.
Некоторое время он падает у меня во рту, а потом снова просыпается. А когда я понимаю, что мой мужчина готов, сажусь сверху, позволяя любоваться собой, двигаюсь медленно, затем быстрее. Наши пальцы переплетаются, мы смотрим друг другу в глаза, пока я доставляю нам удовольствие, позволяя ему отдохнуть. Сначала он кайфует, а затем серьезнеет, в какой-то момент выражение его лица начинает пугать, я останавливаюсь, но Озерский тут же садится и, прижав меня к себе, берет инициативу в свои руки. Двигается так, что умираю в его объятиях и возрождаюсь снова. И снова. И снова.
Необходимо некоторое время, чтобы прийти в себя. Я лежу на нем сверху, пока его пальцы легонько скользят по моей спине. Так нежно и приятно, что волоски встают дыбом. Кажется, на несколько секунд мозг отключается, отказываясь работать. Засыпаю или просто ухожу в себя, причем так глубоко, что не замечаю ничего вокруг, пока Егор не начинает осторожно будить меня.
— Я принесу воды, ладно? — говорит мне хрипло.
— Да, конечно. А мне не помешает освежиться. Срочно, — мы враз встаем с кровати, он идет на кухню, а я — в ванную, где наскоро привожу себя в порядок. Ну, более-менее относительный. Щеки красные, глаза блестящие, улыбка какая-то подозрительно шальная — я ли в отражении?
Пока расчесываюсь, натыкаюсь взглядом на телефон, стискивая который, не так давно слонялась по квартире, не находя себе места, и психовала, обижаясь на Озерского за грубость. Нам предстоит непростой разговор, в арсенале обоих имеются секреты, которым не место в честных отношениях. Выхода нет. Нам попросту не дадут их сохранить «добрые»
люди.
Включаю мобильный. И правда ведь выключила, в какой-то момент решив, что не хочу Егора ни видеть, ни слышать. Пропущенных от него — нет, что немного обидно, зато есть два от мамы и смс следующего содержания: «Дочка, а когда ты собиралась мне сказать, что Егор женат и вот-вот станет отцом?»
Так. Стоп. Что?!
Боже мой! И первая мысль — Ксюша ей рассказала. Господи, что же делать? Волна стыда накрывает с головой, отчего бросает в пот. Если жена Озерского настолько обнаглела, что не постеснялась выяснить мамин адрес и заявиться с визитом, клянусь, я ей врежу. Из роддома выйти не успеет. Это наше с ней дело. Мама ни при чем! Этот поступок — за гранью. Ксюша переступила мыслимые границы!
А может, статья в журнале вышла, и мама каким-то чудом на нее наткнулась? Вроде бы на октябрь перенесли публикацию, чтобы не сглазить удачные роды, но кто ж их знает, журналистов этих.
«Мам, а как ты узнала?» — пальцы не слушаются.
Выхожу в коридор, обнаруживаю Егора в комнате со стаканом воды в руке, который он тут же мне протягивает. Принимаю и осушаю залпом. Тем временем Егор застегивает ширинку на джинсах, поднимает с пола свою майку и выворачивает на лицевую сторону.
— Блин, представляешь, мама узнала, что ты женат, — морщу лоб. — Сейчас ответит, кому следует сказать спасибо. Так надеялась, что обо всем расскажу ей, когда ты уже станешь свободным.
Он отвечает лаконично:
— Выходит, что мне.
И тут же входящее сообщение: «Все банально, дочка. Он забыл снять кольцо».
Ладони потеют. Я вскидываю глаза, не понимая, как такое могло случиться.
Нет, чушь. Егор не может забыть снять кольцо, потому что не носит его, причем так давно, что даже следа от загара не осталось.
Ничего не понимаю.
Или… начинаю догадываться.
— Ты специально? — прищуриваюсь. — Ты мне так отомстил за ошибку в прошлом?
Его лицо непроницаемо. Разводит руками:
— Веро, я готов тебя выслушать. Хорошо, давай поговорим, я постараюсь тебя понять. Я согласен попытаться.
Я делаю шаг, а по ощущениям — проваливаюсь в пропасть. Долго лечу, все ниже и ниже, у ямы позора, кажется, вообще дна не бывает, соответственно, и конца моему падению не предвидится. Сердце останавливается, поэтому, наверное, кровь в жилах остывает, и меня бросает в холодный пот. Я просто не могу понять, не могу поверить, как так можно? Только что ведь… вместе были, говорил, что любит и доказывал действиями. А на самом деле…
Смотрю ему в глаза, вижу, что Егор тоже нервничает, секунда на раздумья… и меня охватывает небывалой силы гнев, превратив в какую-то… бешеную фурию!
— Ты… что? — теперь наступаю я, захлебываясь от ярости. — Что сделаешь? «Постараешься»?! Одолжение мне хочешь сделать? — у меня шок, на языке сплошные междометия. Мой тон пугает меня саму. — Да я… да ты… да не пошел-ка ты на*ер? Постарается он! Ты действительно решил вот так поступить со мной?!
И от мамы следом приходит: «Только не говори дяде Вове, он лежит с самого утра, как приехал. Не смей, дочка, он не переживет».
Последняя капля. Меня затрясло, но уже не от сладкого счастья, а от негодования. В исступлении я, как полоумная, начинаю орать на Озерского, швырять в него вещи. Требую немедленно убираться. Я кричу, что он последний му*ак, и чтобы катился к дьяволу. Что ненавижу его! И что так больно, как он, мне никто никогда не делал! А у меня в прошлом есть такие экземпляры, как Август и Генка.
Дура! Какая же дура! Связалась с женатиком! Мало мне маминого примера?!
Я растеряна, уязвлена. Я глубоко несчастна.
Поначалу он пытается меня успокоить, потом сам начинает злиться — судя по всему, не особо считает себя виноватым. Он говорит: «трусы сначала надень, истеричка».
Я посылаю его от души далеко и надолго. Может, зря, но не могу остановиться. Оказывается, я такие слова знаю, что удается задеть даже филолога.
— Если я сейчас уйду, то уже навсегда, — угрожает он мне. Озерский полностью спокоен, призывает остановиться, остыть и не жечь мосты.
А где, мать твою, были твои умные советы, когда ты ехал к моей маме с кольцом на пальце?! Я топаю ногами.
Натянув майку и трусы, иду к входной двери и распахиваю ее настежь.
IV часть
Мистер Математик
Привет, блог
*опа.
Именно это нецензурное слово произносит на второй минуте первой серии нового сезона «Веселых денечков» главный герой, глядя в камеру. Выражение его лица, по задумке, должно вызывать у зрителя восторг (от встречи с полюбившимся обаятельным неудачником) и снисходительную улыбку (опять, дескать, вляпался, болезный; и на минуту тебя оставить нельзя без присмотра!). Камера едет назад, и мы видим, что у него за спиной. А картина там следующая: разъяренный лысый качок в бронежилете с битой в руках на фоне мигалок полицейских тачек. Вокруг темнота и деревья. А герой наш голый, прикрывается блюдцем, которое мгновением позже падает и разбивается вдребезги (камера, понятное дело, на блюдце). И герой, взгляд которого мечется между преследователями и осколками, мрачно повторяет:
«Вот *опа!»
— Руки вверх!
И курсивом: «Тремя днями ранее…»
Каждый мой день начинается теперь с того же слова, потому что тремя днями ранее… я занимался сексом с женщиной своей мечты, до этого сделав все возможное для того, чтобы сей половой акт больше никогда не повторился.
Эпический провал.
Вот жил человек один, нормально ему было. Собачек себе завел, черепашек всяких, например. По хозяйству успевал, какие-то планы у него были, скажем, дрова заготовить на зиму, грибов насушить, мяса наморозить. А потом дали ему друга, который поначалу не особенно-то восхитил, потом вроде как незаметно притерся, открылся. Друга не в том смысле, в котором трактуют соцсети — у Егорки Озерского триста семьдесят друзей, добавляйтесь-с меня лайк аватарке! — нет: чтобы душа с душой соприкоснулась, а не больно и не шершаво от этого, хоть каждый день контактируй. Вот дали этому человеку друга, а потом отобрали. Друг не тем оказался, за кого себя выдавал. А душа-то уже привыкла. Ну, человек взял да и умер.
Ладно, коротко о том, что произошло за последние дни.
Наконец, закончил работать над «Ягненочком». Долгое время не получалось прийти с самим собой к согласию насчет последних страниц книги. В итоге только сегодня отправил Регинке окончательный вариант рукописи вместе с синопсисом, она тут же отложила дела, прочитала и прислала в ответ короткое: «фигня».
Сама ты фигня.
«Егор, книгу мы продадим дорого, обещаю. Редактор, с которым я работаю, сможет показать синопсис кое-кому из Голливуда, но только если ты поменяешь концовку. Сейчас положение дел такое, людям нужна надежда, а издателям — деньги».
«Иной концовки быть не может».
«Ты пугаешь меня, братик».
«Не может быть иной концовки. Все. Работу я закончил. Если ничего не получится, то не получится. Спасибо за попытку».
«Егор, Егор, Егор. Что же мне с тобой делать?! Почему ты вечно сам роешь себе могилу? Тебе нравится над собой издеваться, да?»
«Да, душевная боль меня возбуждает. Кто-то душит себя, пока д*очит, а я вот ищу поводы оттолкнуть от себя людей, люблю, знаешь ли, с размаху мордой о бетон. Прикольно».
«Егор, я вижу перед собой самую смелую книгу в жанре мужской прозы с начала века. Ты понимаешь, что она порвет аудиторию? Поднимет бурю. После публикации тебя будут любить и ненавидеть миллионы, гарантирую. Люди отвыкли от таких текстов. Это так глубоко, что многие утонут, не нащупав дна. О литературе подобного масштаба, о такой… прямой душевной откровенности в нашем веке попросту не принято разговаривать. Оттого подобные книги нужны сейчас, как никогда раньше. Но концовка — прости, полный отстой».
Молчу, она продолжает:
«Хочешь, расскажу, как будет? Прочитав рукопись до конца, тебя либо пошлют, либо купят авторские права, но только для того, чтобы превратить текст в сценарий, который испоганят какой-нибудь пошлятиной. В таком виде, как сейчас, «Ягненочка» в производство не пустят».
«Пофигу».
«Рр-р-р! Столько времени ждала, пока ты вырастешь и сумеешь завершить эту историю, ты вырос и что в итоге? Нифига ты не вырос! Если честно, я расстроена до потери пульса».
«Прости. Мне жаль».
Накосячил по всем фронтам. Глаза окружающим открыл на действительное положение дел, вроде как благое дело совершил, но радости и легкости взамен не получил. Деечонок нельзя бить, их слезы потом тебя изнутри разъедят раскаянием.
А еще… кажется, купание в горном озере дало о себе знать. А может, накопилось просто, третий день сижу дома с температурой, работаю, вроде бы терпимо, но слегка как в тумане. Держался на одном энтузиазме, а как отправил Регине рукопись, голова затрещала. Не лечусь медикаментозно, потому что не привык болеть. Даже не знаю, что там жрать надо, парацетамол какой-нибудь? Выпил кофе, думал — поможет, в итоге хуже стало.
Возможно, у меня какой-то хитрый азиатский или африканский грипп. Кто его знает.
Попросил у Леси осторожно уточнить, как себя Веро чувствует, потому что есть вероятность, что я ее заразил той невиданной дрянью, от которой страдаю сам. По ощущениям — череп расслаивается и тяжелеет, думать совершенно невозможно.
Сплю. Долго. Не могу пошевелиться, башку от подушки не могу оторвать. Вечером понимаю, что надо бы до ванной добраться, а потом попить, горло дерет адски. Может, скорую вызвать? Интуиция подсказывает, что на данном этапе кофе уже не поможет. Интересно, а есть ли у меня чай?
Не помню, когда в последний раз было настолько плохо физически, разве что в глубоком детстве.
На полпути к холодильнику голова внезапно начинает кружиться так сильно, что хватаюсь за стену, сажусь на корточки в коридоре, прислоняюсь затылком к дверному косяку и закрываю глаза. От света они слезятся, нащупываю выключатель и вырубаю лампочку. Сижу некоторое время в темноте. Черт, надо в «скорую» звонить или хотя бы кому-нибудь, вряд ли это нормально.
Радует, что Вероника в порядке. Тайный агент под прикрытием Леся, без одной недели Санникова, ежедневно умудряется осведомиться о здоровье Веро. Мы вроде как… расстались, а я продолжаю тревожиться за соседку. Чушь какая-то. Не моя больше проблема. Но это происходит на каком-то другом уровне. Вот с Регинкой мы редко общаемся, в некоторые годы едва с днем рождения друг друга поздравляем, а мне все равно она не безразлична. Но Регина-то родная, сестренка с которой рос, а Вероника? Еще одна в моей жизни… Сколько таких было? Сколько еще будет? Десятки. Третий вечер сижу в темноте и пялюсь в окно, чтобы увидеть… не знаю — силуэт, цвет одежды, движение какое-нибудь.
Вот лампочка зажглась — вернулась с работы. Мелькнет то на кухне, то в комнате. Штора дернулась.
Что в ней особенного? Точно так же, как и Ксюша, была поймана на измене, а после встречалась с женатым мужиком. Все ее железобетонные принципы удалось сломать за каких-то пару-тройку недель. Один за другим. Легко. Вскрыть по щелчку пальцев. А были ли они вообще?
Она бросила вызов, я победил, как и планировалось, но победа не доставляет удовольствия. Я думаю о том, что она, наверное, плакала после того, как я ушел.
Болеть премерзко. Был бы под рукой пистолет с сигнальной ракетой, применить его самое время. Но пистолета нет, а сотовый в комнате. На некоторое время выключаюсь.
Как по волшебству, слышится щелчок, входная дверь открывается. Прикидываю, у кого могут быть ключи — арендодатель или Вероника, не так много вариантов. Настраиваюсь на то, чтобы позвать на помощь. Челюсть не слушается, не шевелится. Мгновенный путь сигнала от мозга к телу вдруг видится сложным и тернистым, я посылаю команды, но не могу их выполнить.
В прихожей включается свет.
— Егор? Ты дома? — зовет Вероника.
Я дома. Пройди по коридору и найди меня. Я кое-что понял, и я тебе об этом расскажу. Или напишу, потому что язык в кои-то веки не слушается.
— Отлично, так и знала. Галочка, ты где, малышка? Ну и бардак он тут устроил, кошмар какой. А, вот ты где, привет, ребеночек. Он тебя хоть кормил? Или просто забыл и бросил? О да, верю, от него можно ожидать всего, чего угодно. Я сама до сих пор под впечатлением. Жаль, что ты не умеешь разговаривать, думаю, тебе есть на что пожаловаться. Три дня света в квартире нет, гадаю — неужто забил на тебя? Как я рада, что ты жива! Знаешь, а я уже ничему не удивляюсь. Иди ко мне. Так, отлично, вот твоя корзинка. Все, валим, Галюсик. Бежим отсюда, пока не застукали. К черту Математика, без него справимся. Мамочка тебя не бросит.
Затем шаги, свет в комнате гаснет, хлопок двери.
Капец, эта женщина только что украла у меня черепаху!
Сомнений больше не остается, я болен чем-то смертельным, не может быть, чтобы обычный грипп парализовал тело и тормозил мысли. Мне кажется, у меня галлюцинации.
Тем не менее, упорно не помираю. Некоторое время собираюсь с силами, затем, наконец, добираюсь до комнаты, в кровати нахожу мобильный, перебираю номера и звоню единственному человеку, который мне поможет несмотря ни на что:
— Мама, привет, — она тут же хватается за мой голос, подмечает интонации всего лишь двух произнесенных слов. Мама есть мама. Крошечного «привет» ей более чем достаточно, чтобы насторожиться. Она тараторит без остановки, едва успеваю вставлять слова: — Слушай, я… что-то не так делаю. Хуже становится. Нет, не волнуйся. Не пьяный. Не, не обдолбанный. Честное слово. Вызови мне скорую. Нет, не вздумай ехать сама. Мама! Я прошу не приезжать потому, что боюсь — вдруг это заразно. Блин, да клянусь, что не передоз у меня! Ну ты чего?! — молодец, Егор, родная мать тебя дерьмом считает! Есть чем похвастаться к тридцатнику. Так держать! — Адрес… я писал тебе, помнишь? Адрес студии, где работаю. Вызови скорую, ладно? Мам, мне так жаль. Годы идут, а позвонить, кроме тебя, по-прежнему некому. Что ж я такой сволочью вырос, а?
А потом я долго лежуна одеяле и тупо улыбаюсь факту, что Веро утащила мою черепаху Галину. Стырила! Из-под самого носа! Я в восхищении. Злюсь по-прежнему на себя и окружающих, но продолжаю одновременно с этим посмеиваться. Во дает девка!
А знаете, наверное, быть сволочью не так уж плохо, когда находишь своего человека, пусть даже не многим тебя лучшего. Ключевое слово — «своего». Да, Вероника не идеальная, далеко не образец для подражания. Но вместе мы становились лучше. Честное слово, становились. Рядом с ней не было стыдно. Вообще никогда. Чтобы бы мы ни делали, получалось как-то… правильно и естественно.
Может быть, это трудно понять человеку другого образа жизни и иной комплектации элементов сознания, но поверьте такому, как я, попробовавшему разное, — жить без чувства стыда — волшебно. Затягивает. И находятся поводы для гордости. Маленькие и большие. На пристойное поведение можно подсесть. К нему тянет.
Пусть между Веро и Ксюшей есть нечто общее — возможно, немало — и я прав, посчитав, что натыкаюсь на те же грабли с тем же энтузиазмом, но… разница в том, что Вероника меня полюбила. Идиота такого. Действительно полюбила, а я полюбил в ответ.
Теперь уже дико смешно. Нет, мне не нужна праведная монашка-девственница. Что мне с ней делать, вы на меня поглядите. Мне нужна девушка из моего же жесткого, с прожилками подлости теста, пусть она будет с нечистым прошлым, неидеальная, порочная. Но любящая меня. Мне нужна та, что не побоится сразиться с миром за свои чувства. Та, что одновременно сильная и слабая. Ставящая меня выше собственных идеалов.
Мне нужна моя Вероника.
В дверь стучатся. Искренне надеюсь, что прибыл Айболит с подмогой, потому что, кажется, мне очень захотелось вернуть черепаху домой. И воровку, ее утащившую.
Вероника
По прогнозу к вечеру должен был завладеть городом порывистый сырой ветер, я расстроилась, что придется сидеть взаперти у батареи, ан нет, наоборот, на улице свежо в лучшем смысле этого слова. Пасмурно, прохладно, но пока не настолько, чтобы лезть на верхнюю полку шкафа за шапкой.
Достаю спортивный костюм, любимые кроссовки, которые не надевала много месяцев после операции на колене. Все вышеперечисленное — моя вторая кожа. Удобная, комфортная одежда, лучше не придумаешь. А еще в ней я чувствую себя уверенной. На своем месте.
Я в порядке. Если не считать того, что за последнюю неделею разговаривала в основном с родственниками почивших да с черепахой, можно с уверенностью заявить — держусь достойно.
Утром, правда, проревелась, и сейчас такое чувство, что если не сделаю хоть что-нибудь, разорвет изнутри от ожидания и бездействия! Ни в коем случае не сидеть на месте! Не из-за Егора плакала, еще чего. В бюро поступил заказ на миллион, и, прочитав, что за семья и что у них случилось, слезы лила, как маленькая, весь договор заляпала. Прямо при родных начала хлюпать носом. Люди в невменяемом состоянии передо мной сидят… умом понимаю, что могу их раскрутить на сумму в полтора, два раза больше — подпишут, потом будут платить кредит десять лет. А сама вместо этого скидку делаю огромную, бизнес-леди недоделанная. Как только они ушли, на прощание обняв меня, как родную, — бывает же так: совсем чужие люди дарят и забирают частичку тепла, и сразу всем немного легче становится от этого простого человеческого жеста, — так вот, они ушли, и Август пожаловал. Давненько не было видно моего давнего знакомого. Как почувствовал, что у меня период непростой.
Впрочем, нападать или оскорблять незваный гость не стал, более того, совершенно спокойно, вежливо предложил продать ему дядин бизнес, причем стоимость предложил приличную, неплохие деньги. Попросил подумать, потому что видно же — тяжело мне, не справляюсь.
Прогнала его, но визитку не выбросила.
Бегу по парку и чувствую, как пружинит почва под подошвами «найков», ноги в кроссовках — как в колыбели, и мышцы на ногах приятно отзываются, благодарят за долгожданную нагрузку. Легкие включились в режим, их практически не обжигает с непривычки. Вот она я на своем месте, пусть по состоянию здоровья фитнес противопоказан и, увы, это и не та профессия, в которой бы я смогла реализоваться и зарабатывать столько, сколько сейчас, но каждый час в режиме «спорт» — укол счастья прямо в сердце.
А, чуть не забыла, еще с Лесей периодически переписываюсь. Девушка упорно зовет на свой девичник. Подруги и приятельницы, словно сговорившись, выскакивают замуж одна за другой! И зовут же их, берут в жены! Меня вот никто не зовет. В чем секрет? Что я делаю не так? Почему с одними женщинами кайфуют, спят и веселятся, как в последний раз в жизни, а с другими связывают судьбы?
Ускоряюсь.
Каждый день аккуратно отказываю Лесе, она спрашивает «почему?», не приболела ли я часом? Как мое здоровье? Температура не повышена? Пф-ф-ф. Она, наверное, из тех паникерш, что надевают в метро марлевые маски, опасаясь, что на них чихнут. Вдруг простудится и сорвется свадьба? У всех свои причуды.
В ушах наушники, проводок от которых пропущен под спортивным лифчиком, чтобы не болтался.
Хорошо, что дядя подарил мне машину. В моем районе побегать негде, за рулем же я добралась до парка буквально за каких-то двадцать минут.
Не думайте, что поздно, не переживайте за меня. Здесь горят фонари. Море фонарей! А еще газоны подсвечены, и парочки на них расположились, подстелив пледы. Милуются.
Не украдут меня. А еще здесь столько спортсменов и просто любителей ЗОЖа, что душа поет!
Немного размявшись, врубаю музыку на полную и снова бегу, теперь уже по-серьезному. Километр, два, два с половиной… для первого раза достаточно. Запыхавшись, подхожу к освободившимся турникам и приступаю к растяжке.
По ощущениям, за эти полгода связки задеревенели. Закидываю ногу на турник и тянусь к ней грудью, а она, бедная, дрожит от напряжения. Расслабляюсь и наклоняюсь ниже. Несколько секунд жду, привыкаю к ощущениям. Хватаюсь за турник и притягиваю себя еще ближе. Боль Терплю, расслабляюсь. Жду. Как только ловлю кайф, снова подтягиваюсь. Боль, расслабление, кайф. И снова.
Теперь вторую ногу. Ну что ж, коленка, не подведи.
А после я расправляю плечи, чувствую, как колотится сердце в висках. Сажусь на шпагат, затем долго работаю со шведской стенкой. Занимаюсь каждой своей мышцей. Ни одну часть тела не оставляю в обиде. И ощущения такие приятные, как после массажа. Ловлю взгляды мимо пробегающих и проходящих. А что, пусть смотрят на бывшего тренера. Как только научишься получать удовольствие от физических упражнений, от мышечной боли, понимая, что с каждой секундой мучений становишься чуть лучше, чем до этого, — считай, подсел на наркотик, которым можно заглушить иного рода боль. Наверное, не всю. Но ту, что доставляют мужчины, — определенно точно да.
А еще я начала танцевать по вечерам. Вот и сегодня вечером, сразу после тренировки в парке, включила музыку и отдалась на волю быстрого ритма. О нет, я совсем не танцовщица, не обладаю ни особым талантом, ни тягой к этому делу, но кое-какие движения в рамках фитнес-программ с элементами стриптиза, тверка, спортивного танца — знаю.
Галина Егоровна занимается своими делами в коробке, пока я танцую, тянусь, тренируюсь до приятной боли, с которой мы хорошо знакомы. О, у нас отличные отношения. Одна боль прогоняет другую. Нельзя одинаково сильно страдать морально и физически, один вид мучений обязательно окажется сильнее, вытеснит слабака, и я ставлю на фитнес. Я всегда ставила на фитнес и еще ни разу не ошиблась.
А потом, еще до душа, но уже со стаканом смузи в руке, выхожу на балкон подышать, остыть, и натыкаюсь взглядом на Озерского. Стоит на своем балконе, как и раньше, курит и пялится на меня. Надеюсь, он никогда не догадается, что именно я забрала Галочку, по крайней мере, собираюсь отрицать до последнего. Пусть думает, что она уползла куда-нибудь под шкаф или нашла способ добраться до вытяжки под потолком.
Он же писатель, в конце концов, пусть включит фантазию!
Не по себе от этой встречи. Почему-то я думала, что он съехал. Неделю ведь не появлялся, и свет в квартире не горел, особо не следила, но и не замечала. Думала, может, к Ксюше вернулся, почему бы и нет? Отличный повод семье воссоединиться. Победили шлюшку- любовницу, вывели на чистую воду мерзавку.
Сжимаю пальцы в кулаки.
Мы смотрим друг другу в глаза мгновение, после чего он меняет положение тела, выпрямляется, будто хочет что-то сказать или сделать какой-то жест, но я резко отворачиваюсь и закрываю за собой дверь. Плотно задергиваю шторы. Его номер телефона занесен в бан. Да я и не думаю, что он станет что-то писать после всего, что случилось.
В итоге он ведь получил, что хотел. Отличненько потрахались. Пусть даже не лжет, что не понравилось. Не могло не понравиться, я видела его глаза, слышала стоны.
Я бы съехала к маме ненадолго, но у нее ремонт в самом разгаре, а сама она у дяди живет.
В первые пару суток после разрыва с Егором мама у меня ночевала. Мы держались вместе, друг за дружку, опасаясь, что этот му*ак вздумает припереться, готовились дать отпор. Но этого не случилось. Как обычно, я ожидала от него большего, чем он готов дать или предпринять. У мужиков всегда все проще. Ну, ошибся, оступился, змеюга околдовала, попыталась увести из семьи, но вовремя же одумался, вернулся к жене. Долбаный хэппи-энд.
Швыряю с психу подушку в угол.
Ненавижу! Все одинаковые — что папаша мой, что этот писатель.
С мамулей мы встретились в тот же вечер после того, как я прогнала Егора. А кто еще меня поддержит? Проговорили несколько часов. Я не собиралась плакать, но иначе не получилось. Она меня жалела, хотя отлично представляю, что чувствовала при этом. Заплетала мне косы, как в детстве. Боже, да что за карма лежит на наших женщинах! У бабушки двое детей от разных мужей, один военный был, погиб, любила его до безумия, а второй — пьяница, выгнала, и воспитывала в итоге одна, у мамы — сами знаете, и вот… я, в итоге, двигаюсь тем же маршрутом.
Может, и прав Стас насчет меня — мой сводный брат, если кто-то забыл, — считающий, что из-за внебрачной дочки папочка любит его меньше, чем следовало бы. Всегда виновата женщина, она добровольно ноги раздвигала, ей и рожать-воспитывать. И знаете, я готова. Если бы месячные не пришли в срок, не побежала бы на аборт, стыдливо потупив глаза, не искала бы поддержки в равнодушном взгляде гинеколога.
А потом мы с мамой весь вечер просидели в обнимку на диване и смотрели «Любовь и голуби». Обычно у нас традиция — мы пересматриваем этот фильм каждое восьмое марта, но здесь случайно поймали по одному из центральных каналов и не стали переключать. Наша самая любимая история.
Мама грустила вместе со мной. Что поделать, мама, если притягиваем мы идиотов. Что ты, что я. Вроде не дуры, а копни глубже — они самые.
— Я забуду его. Честно слово, смогу. Немного только в себя приду и сразу забуду. Просто… я так сильно его полюбила, мама. Прости меня, я не хотела нас всех подставить. Я… правда его полюбила, да так, что даже сейчас, когда поняла, что ублюдок, — внутри болит. Душа болит, рвется к нему, словно отныне не мне принадлежит, а подонку этому женатому! Он ведь с детства меня преследовал, у меня… мне кажется, у меня шансов не было, — и я рассказала ей все. Про демона Велиара, который говорил голосом Озерского, про Мистера Математика, который мне нравился в школе и на которого внешне похож Егор. Про то, каким он был заботливым и внимательным, смешным. Как он смотрел на меня, как преследовал, прохода не давал! Каждый день выделял среди других, внушая, что я совершенно особенная в его жизни. Что таких женщин он не встречал.
Я много ей рассказала, потому что накипело. Наболело. Ведь никому ни слова все эти месяцы — не дай Боже, подружки догадаются. А ведь хорошего тоже было много. Просто хоть и любимый, но чужой мужчина, и я не имела права быть рядом с ним счастливой.