17. Разговор на дачной дороге

Вы когда-нибудь гнали на байке по осенней, полу асфальтированной дороге, в фарватере старого, советских времен пазика? Без шлема?

Охерительные ощущения. Можно мне поверить и не повторять.

Дорога, на которой асфальт встречается местами и немного, узкая, обогнать автобус по обочине не получается даже у моего байка, а сигналов водила упорно не слышит. Глухой, не иначе, сука.

Но мне откровенно плевать на всякие неудобства и препятствия. Наоборот, только еще больше распаляет.

И, к тому же, я тут уже гонял как-то, по пьяни, ночью, и прекрасно знаю, что скоро развилка. И там можно будет эту бешеную колесницу обогнать и заставить, наконец, остановиться.

На развилку мы выезжаем на одинаковой скорости. Я, кажется, на всю жизнь наглотавшийся паров ебучего восьмидесятого, которым заправляют это дерьмо, делаю крутой вираж, ускоряюсь и, дико сигналя, вылетаю перед тупорылой пазиковской мордой.

Вижу глаза водилы во всю лобовуху, его открывающийся в беззвучном пока что мате рот, сплевываю презрительно и киваю, чтоб дверь открыл, чертила.

После этого демонстративно неторопливо встаю с байка и иду к передней двери.

Которая открывается.

Водила явно горит желанием что-то вякнуть, но я опережаю:

— Полиция. Оперативно-следственные мероприятия. Всем оставаться на своих местах.

На меня испуганно смотрят три с половиной старушки, судя по всему, решившие захватить поздний дачный сезон. За половину выступает дряхлый пьяненький дедок, который, из-за глухоты и альца, даже не понимает, что происходит.

И Вера.

Злючка моя.

Которая понимает прекрасно, что происходит.

И смотрит на меня своими огромными глазищами. И я смотрю.

Сука, а ведь она плачет. Отсюда даже видно.

Черт.

И вот как теперь быть?

— Вера Валентиновна, выходим.

Я говорю специально сухо и спокойно, тоном, который обычно на работе хорошо идет. Для понятых, заявителей и подозреваемых.

Вера, у которой, судя по всему, первый шок прошел, поджимает губы и зло смотрит, не двигаясь с места.

— Вера Валентиновна, — нагнетаю я, — давайте без глупостей. Я и силой могу вывести. Не задерживайте автобус.

— Чего сидишь-то? — разворачивается к Вере одна из старух, — натворила чегой-то и сидит. Выходи давай, я и так засветло на дачу не попадаю!

Вера вспыхивает так ярко, что ее вместо стоп-сигнала можно на переезде выставлять, смотрит беспомощно на водителя, но у того морда равнодушная.

Я прикидываю вариант, при котором она отказывается выходить и дальше, а, возможно, еще и какую-то диверсию устроит, типа криков, что я — мошенник и маньяк, а у меня корочек-то нет при себе, все чисто на нерве делаю…

Но тут она встает и молча идет к выходу.

Я спускаюсь вниз, протягиваю ей руку, но Вера не принимает ее.

И это охереть, как плохо.

Я все же подхватываю ее под локоть, сразу отвожу в сторону, чтоб не вздумала запрыгнуть в заднюю дверь, оставляю, возвращаюсь к дороге и откатываю байк на обочину.

Пазик, обдав напоследок удушающим мерзотным выхлопом, со скрипом уезжает.

А мы со Злючкой остаемся на дачной дороге одни.

Я смотрю на нее, и впервые в жизни все слова теряю.

А она не помогает. Не начинает говорить, не подсказывает ничего, за что я мог бы зацепиться.

Так и стоим и смотрим друг на друга, как дураки.

Пока я, наконец, не открываю рот. Мужик я или нет?

— И чего это сейчас было?

Тут же понимаю, что не с того начал, но, бляха муха, уж как получается. Я тоже на стрессе слегка. И пары восьмидесятого плохо на мозговую активность влияют.

— Я… — Злючка сначала теряется, пытаясь придумать что-то правдоподобное, но потом вспоминает о главном правиле про нападение — лучшую защиту, и агрессивничает, — вот и я не пойму, что это такое было? Как мне теперь в город добираться?

— А зачем тебе в город?

— Мне надо! А перед тобой я отчитываться не собираюсь.

И подбородок свой задирает. И смотрит так воинственно, так остро, что сразу вспоминается самое начало наших отношений, когда она со мной без гавкания не могла долго разговаривать. И меня это опять заводит. Как и тогда. Ничего не поменялось.

— Да правда, что ли? А есть о чем отчитываться? Дай угадаю: утюг? М? Свет не выключила? — я понимаю, что не в то русло, и что надо по-другому, потому что, в свете того, что я осознал совсем недавно, не без помощи Натальи, нам бы со Злючкой расставить приоритеты. И вообще. Пока уже. Наигрались. И она, и я. Если б этого тупого демарша с ее стороны сейчас не было, если б она спокойно сошла с автобуса и подошла ко мне знакомиться с Наташей… Тогда бы я подумал еще, что, может, она реально нас пока что как секс-партнеров воспринимает. Но не после такого.

Да и она тоже мое поведение должна правильно истолковать. Не помчится ничего не чувствующий мужик за женщиной, просто, чтоб ситуацию объяснить.

Потому что, с моей точки зрения, и объяснять-то нечего. Все понятно же. Я — ни в чем не виноват. А все остальное — это ее, бабские домыслы. И, если б я не испытывал к ней ничего, если б был равнодушен, то поперся бы дальше пиво пить. А я за ней рванул.

Ну не дура же она, Злючка моя.

Должна понимать.

А если нет, то надо объяснить.

— Не важно.

Она неожиданно опускает взгляд, и я понимаю, что сейчас опять будут слезы. Это, может, и неплохо. Плачущая женщина — беззащитна. И хочет утешения. И тут я свое уж не упущу. А объяснить… Потом объясню.

Когда утешу.

— Слушай, поехали обратно, а? — я тоже снижаю градус, двигаюсь ближе, кладу руки на плечи.

Злючка, как всегда, остро реагирует на мои прикосновения, ее ощутимо ведет, плавит. Сука, такой кайф это все ощущать. Ради одного этого стоит попробовать по-другому.

— Нет…

Она все же прижимается ко мне, слабость проявляет.

Я этим тут же пользуюсь беззастенчиво. Потому что нихера не джентльмен.

Обхватываю ее, утыкаюсь губами к ароматную шейку. Меня тут же ведет. Сильно ведет, настолько, что я на полном серьезе прикидываю, в какую сторону ее тащить, к какому дереву прислонять.

Все наши недомолвки, все проблемы решаются в постели. Забываются во время секса.

Так уж получилось.

— Почему нет? Ты чего-то себе выдумала? Не надо выдумывать, это все херня, — я уже не сдерживаюсь, сильнее обнимаю, жестче прикусываю кожу на шее, ощущая, как она начинает дрожать, как у нее ноги подгибаются… Кааайф… Бляха муха, какой кайф… Ни с кем такого не было… — Я просто разговаривал стоял, она потянулась, я останавливал…

Шепчу, а сам целую, целую, целую… И лапы уже под курткой, уже застежку лифчика нащупывают, и кроет меня, сильно кроет, и надо прямо сейчас в нее, прямо здесь, стояк такой, какой только в юности был, когда практически двадцать часов в сутки в полу возбуждённом или очень возбужденном состоянии, и готов где угодно и когда угодно.

С Верой я возвращаюсь в эти времена. И ощущаю себя таким же, неопытным и глупым, не знающим, что делать с женщиной, и с лихвой заменяющим неопытность старанием и силой. И, судя по тому, как она подается ко мне, с какой готовностью, она вообще не против. И тело ее не против. И, захоти я утащить свою Злючку прямо сейчас в лесок, она не сможет сопротивляться. Не захочет.

Но последние мои слова ее словно в реальность возвращают. Вера замирает, в струнку вытягивается. Отталкивает меня, пытается выбраться, убрать мои лапы от себя.

— Нет.

— Да чего «нет»-то? — злюсь я и опять тянусь к ней, — чего «нет»? Я тебе серьезно говорю, так и было! Не веришь мне? Вер?

— Верю, — она смотрит печально и строго. Настолько, что я прекращаю попытки соблазнения. Слишком серьезное что-то происходит, слишком… Слишком.

— Ну тогда в чем дело? Вер, — я отвожу ее к байку, прислоняю к сиденью, заставляю опереться попкой на него, а сам занимаю стратегически выгодную позицию, нависая над маленькой женщиной всей своей массой. И да, я знаю, что это, типа, неправильно. Да и плевать.

Главное — результат. Разговор у нас намечается не в нужном месте и не в нужное время, но никуда уж не денешься.

Веру с ее тараканами нельзя отпускать одну в свободное плавание думать, а, значит, надо решать вопрос там, где получается.

— Вер, — я нависаю, смотрю в глаза, серьезные, уже сухие и какие-то отчаянные. Словно решение приняла. И печенкой чувствую, меня это ее решение нихера не вставит. А значит, надо заставлять перерешивать, пока не поздно. — Вера, ты же уже поняла, что все твои слова про свободные отношения… Ну, это не про нас? Я же видел, как ты убегала. Не надо сейчас врать и притворяться. Тебе не понравилось, что я стоял с другой бабой. Вер, я тебе серьезно говорю, это случайность. Я тебя ждал. Ну нахера мне другая, когда ты есть? Ну сама подумай!

Она неожиданно согласно кивает. И я… Я прямо радуюсь! То есть, все мои предположения, что для нее это не просто веселых трах, а что-то глубже… Они имеют под собой основание! И это круто! Это значит, что все правильно сейчас будет!

— Ну вот, я прав же! А, значит, нам надо как-то по-другому все порешать, Вер. Без всяких глупостей. Разобраться, кто мы друг другу.

— А кто мы друг другу, Коль?

Она неожиданно перебивает, нет, буквально сбивает меня в полете. И я затыкаюсь. Не могу найти слова.

Кто мы друг другу?

Кто?

Любовники.

Это первый, самый логичный, вывод, что приходит в голову.

Но я, слава яйцам, не говорю его словами через рот. Видно, что-то в голове остается. И понимание, что это — вообще не то, что хочет услышать баба, есть.

И есть даже понимание, что именно она хочет услышать.

Но, бляха муха…

А я готов это сказать?

Я?

Не знаю.

Я понимаю отчётливо, что не просто так я сорвался за ней в чем был, не просто так стою тут и разговариваю, убеждаю в серьезности своих, сука, намерений… Как в девятнадцатом, мать его, веке!

Бред бредовый и цирк!

— Мы… Вер… Ну, ты мне не чужая, мне хорошо с тобой, и нам в постели хорошо, и вообще… Можно было бы…

Я говорю, опять понимая, что бред, бред, бред! Не то, что хочет слышать баба! Даже такая умная и спокойная, как Вера!

А то, что она хочет слышать…

Сука, как сказать-то?

— Коля… Давай на этом завершим.

Она говорит это твердо и окончательно. Настолько окончательно, что у меня мороз по коже.

— Вера, я не то хотел, вернее, то, но… Сука! — не выдерживаю, бью кулаком по сиденью байка. Где язык-то твой, Колян? В какой жопе?

— Коля, ты сказал то, что хотел сказать.

Ее взгляд снизу вверх на меня. Так почему же я ощущаю себя так, словно в землю по горло вколотили?

— Дальше не надо. А то это будет совсем глупо выглядеть. Как будто я напрашиваюсь. А я не напрашиваюсь, Коль. И ты прав, я зря вообще это все затеяла. Перехитрила саму себя. Хотела, как проще… Потому что тянет к тебе, думала, чистая физика… А сегодня…

— Да не было у меня ничего с ней! — Срывает меня на голос, — не было!

— Коля, я верю, ты что? — она успокаивающе кладет руку на плечо, смотрит опять серьезно и внимательно. А глаза холодные. Собранные. — Я понимаю. Твоей вины тут нет. Только моя. Я заигралась. Мне и переигрывать.

— Да не надо ничего переигрывать! Давай продолжать!

— Нет. Ты вот даже не можешь найти определение тому, кто мы друг для друга. И ты явно не хочешь серьезных отношений. А я… Понимаешь, я просто не выдержу еще одного раза. Еще одной женщины в твоих руках. Это моя проблема, только моя. Ты мне ничего не обещал. Я тебе тоже ничего не обещала. Но я и не собиралась… А про тебя думала, что все пройдет. И думала, что, когда это случится, я буду готова. А сегодня поняла, что не готова. Если меня всего за неделю нашего общения так раздавило, то что будет, если это случится позднее? Когда я…

Она не договаривает, отводит взгляд. А я все пытаюсь достучаться. Все пытаюсь вернуть на прежние хотя бы рельсы.

— Да ничего не случится, Вер! Почему вообще что-то должно случиться? — этот бред, эти, вроде правильные, но такие неправильные слова меня вымораживают, хочется уже ничего не говорить.

Хочется все прекратить. Утащить ее в лес. Трахнуть, закрыв обязательно рот ладонью, чтоб ни крикнуть, ни сказать еще что-то подобное не смогла. Я едва сдерживаюсь, если что.

— Ты хочешь серьезных отношений, Коль? — опять острый взгляд на меня. Сухой и жесткий. — Ты к ним готов? Готов к тому, что, например, через месяца три-четыре я забеременею? А? Или к тому, что у нас может быть свадьба? — она говорит спокойно, размеренно. А я не могу даже ответить. Потому что… Ну вот реально, я об этом не думал. И не представлял ни себя в роли папаши, ни себя в роли жениха. Не прикидывал, не планировал.

— А ты… Думала об этом? — из глотки вырывается хрип.

— Коля… Все женщины об этом думают. Честно скажу, я не думала насчет тебя в этой роли. Просто потому, что ты… Это ты. И не для тебя это все. Ты сейчас уверен, что хочешь быть со мной, а через день так же будешь уверен насчет кого-то еще. Тебе это привычно и легко. А я так не смогу. И потому честно признаюсь тебе, что я ошиблась. Не надо было тебе это все предлагать… Я тебя практически в безвыходное положение поставила своим предложением. Прости меня за это.

— Вера… Ты — дура? Ты о чем сейчас?

У меня очень конкретно начинает съезжать крыша. Я пытаюсь понять, что она говорит, за что просит прощения. Я пытаюсь осознать, насколько она серьезна сейчас.

И не брежу ли я.

— Я — дура, Коль. Дура. Прости меня.

Тут из-за поворота выруливает очередной дачный пазик, она машет, чтоб остановился.

Разворачивается к оглушенному ее словами мне.

— Прости. Не стоило. Прости. И прощай.

Делает движение, чтоб поцеловать, но останавливается.

И, пока я не пришел в себя, быстро запрыгивает в автобус.

А я только вслед смотрю.

И бензиновые пары не мешают. Потому что я не дышу.

Пытаюсь осознать произошедшее.

Это что получается… Она сейчас сказала, что во всем виновата, что я кобель, что я обязательно буду искать кого-то еще, как слабая на передок баба, а она этого не может терпеть… И сказала, что она ко мне неровно дышит, но как-нибудь это переживет.

А самое главное, что сказала… Это то, что я к нормальной жизни не пригоден. Для детей. Для семьи.

Типа, я такой и не виноват в этом.

Типа, гуляй, Колян. Гуляй.

Пазик давно уже уехал, я все сижу на байке и перевариваю произошедшее.

И, чем больше перевариваю, тем херовей мне и злей.

То есть, ты, Колян, второй сорт. И с тобой хорошо трахаться, но плохо жить.

Таким чистеньким правильным училкам.

И, если б она приняла все всерьез, то тебе, Колян, нельзя было бы даже рядом с бабой стоять без того, чтоб сразу во всех смертных грехах не обвинили.

Круто, че.

И на кой мне хер этот гемор?

В кармане джинсов вибрирует телефон.

Смотрю на номер.

Валек, приятель с работы. Тоже сегодня выходной.

— Колян, ты где сейчас? — голос у него веселый, на фоне громкой музыки и женских визгов. — Подруливай в «Арзу»! Ваныч проставляется за свадьбу! Мальчишник, короче!

Смотрю на время. Пять часов вечера субботы. Рановато Ваныч начал проставляться.

Тут же второй вызов. Боец. Наверно, интересуется, куда я срулил.

Я понимаю, что сейчас вообще не хочу видеть счастливые лица друзей, не хочу слышать детские визги, смотреть в глаза их женам… И понимать, что, оказывается, это все не для меня. И нет у меня такого будущего. Потому что так решила одна сумасшедшая баба. А хочу я такое будущее?

Вот такое? С детьми, пеленками, визгами, разговорами про семейные дела, про будущее… Хочу?

Я старательно заталкиваю ответ на этот вопрос подальше.

Делаю вид, что нет его, ответа.

И говорю Вальку:

— Сейчас приеду.

Сажусь на байк, и, в чем есть, без шлема и куртки, гоню в город.

И кажется мне в этот момент, что я выбрал. Сознательно выбрал то, что мне надо.

А совсем не назло одной сумасшедшей бабе, для которой я слишком плох.