Глава 13

Взгляд на него подняла и подбородок вздернула. Пусть высечет, пусть хоть кожу живьем снимет. Ни о чем не жалею. Ни об одной секунде. На моей коже от его пальцев невидимые следы остались, а в груди вместо сердца огненный шар полыхающий. И никогда этому огню не погаснуть, он скорее меня саму дотла сожжет, чем уймется. Мне кажется, я словно прозрела… словно на меня обрушилось озарение, и я вспоминала, как там… в моем мире, в моей стране, там, мне казалось, что следом кто-то ходит… в окна заглядывает, жизни не дает. Как в темноте чьи-то глаза сверлили издалека и шаги позади слышались. А я, глупая, Богу молилась и со светом засыпала, думала – с ума схожу, думала – видится мне все это, кажется. И силуэт человеческий в сумраке за деревьями и…клеймо это на моей ноге. Я же видела, кто его выжег, просто пыталась защититься и забыть. – Ты меня выбрал… ты ходил за мной… ты снился мне, и ты на ухо шептал. Ты в окна мои смотрел, и ты оберегал. Ты метку выжигал… я все вспомнила. Видела я. Тебя видела, хоть ты и старался быть невидимым! За что ты меня наказываешь? За то, что с тобой быть хочу? За то, что метку твою на своем теле ношу? За то, что себя твоей чувствую? Ты почувствовать заставил… Хайртай. Это ведь ты мне имя дал. Ты меня быть своей приговорил, а теперь отказываешься? Вижу, что слышит, и в глазах черных плескается ярость звериная. И я знаю почему – я могла нас обоих погубить. Там, в пещере, когда одежду скинула и к нему шагнула – увидела, как черные зрачки расширились и почти закрыли радужку. «– Бегиииииии!» Боялся, что убьет нас обоих Намсыр. Меня же за меня и наказывает. Прищурился, голову чуть наклонил и челюсти сильно сжал. Так, что на скулах широких желваки шевелятся, и узоры его языческие на шее на солнце кажутся еще ярче. Прекрасен даже в минуты жестокости особенной варварской красотой. Все в нем с ума сводит, и каждый узор прочесть хочется, выучить и запомнить. – Шрамом больше, шрамом меньше. На мне все твои прикосновения невидимыми рубцами останутся. Бей. Мне не страшно. Я бы еще раз к тебе сама пришла! Кивнул своим людям, и те меня к дереву потащили, кофту стянули и за ней рубаху с треском рвать начали. А я на него оглядываюсь и в глаза… в те, что теперь смертью светятся и чем-то диким нечеловеческим. Жестокий зверь, лютый и дикий. Но страшно уже не было… страшно лишь от того, что откажется от меня и отдаст. – Хватит! – так громко, что, кажется, деревья задрожали, и воздух всколыхнулся. – Я разве приказывал раздеть? Обернулась на звуки борьбы и увидела, как Бугу схватили под руки, но он вдруг неожиданно отшвырнул от себя двух мужчин и сам через голову рубаху стянул. Швырнул на траву и руки непропорционально длинные в кулаки сжал. Невиданная сила, неожиданная для такого низкорослого, как восьмилетний ребенок. Но люди Тархана не удивились. Плечами повели и снова с этим неизменно холодным выражением лиц пошли на карлика. Как роботы. Ни одной эмоции, ни одного проблеска чувств. – Меня не надо насильно тащить. Виноват – наказание сам приму. – А виноват в чем? – Тархан хлыстом в воздухе щелкнул. – Ты ту девку утопил? Ты все по-своему сделал? Их взгляды скрестились, и Буга даже голову не опустил – так и смотрит на Тархана из-под бровей своих рыжих, растрепанных. Только мне отчего-то кажется, что они совсем о другом. – Не губил я никого. Не моя это задача – убивать. Я жизни не дарю и не забираю. Виноват в том, что не доглядел за избранницами, и больше ни в чем. За то и понесу наказание. Не походил карлик сейчас на себя самого. Каким-то другим казался, и речи его были другими, и голос изменился. Словно до этого он какую-то роль играл. А может, сейчас играет? И взгляды хозяина и его прислужника тоже изменились. На равных, что ли, Буга смотреть на господина осмелился, или мне показалось. – Понесешь, как и те, кто с тобой за ней не доглядели. Амбан, всех, кто дозор нес в эту ночь – всех связать. Десять плетей каждому. Но я уже этого не видела, меня толкнули к стволу дерева и затянули веревками да так, что дышать сил не было, ребра сдавило. Вдалеке голос черноволосой услышала… – Насмерть пусть забьют ведьму эту, меньше соперниц будет. – Какая разница – сколько? От Намсыра ни одна живой не уходит. Пару недель ожидания и к дьяволу даже ту, что выберет. И с остальными…кто понравился. Трахает их до смерти. А как он это делает слыхали? Это не ночь любви – это страшная агония… слышала я, что про это рассказывали. Несчастная умирает под ним от боли. Говорят, он на член что-то надевает, и он становится настолько огромен, что она разрывается вся, едва это чудовище в нее входит. А потом кровью истекает, пока он ее… имеет, изливая в агонизирующее тело свое семя. Вот что всех нас ждет. Тех…кого он сразу не избрал. – Это вы живыми не уйдете, а я уйду. Вас ждет, а не меня! Я не простая девка. Я ему с рождения предназначена не за долг, а по праву крови. Может, я и есть избранная. – Шаманка говорила, что нет никакого значения, из какой ты семьи. – Замолчи. Много ты понимаешь? Он увидит меня и изберет, сдержится, у нас будет прекрасная ночь любви, а я от него понесу. – Насмешила. Ради других до тебя не сдержал, а для тебя сделает исключение. – Сделает… мне сама шаманка зелье выпить дала. Моим Дракон будет, и я в усадьбе его управлять стану, наследника ему рожу… особенно, если эта сдохнет. Да и все вы! И расхохоталась. А я зажмурилась, услышав свист хлыста в воздухе. Как же далеки они все от меня были. Не с ними я. Не о том мечтаю. Не нужны мне никакие Намсыры, не нужны дворцы золотые. Мне нужен зверь мой лютый и злой. Я бы ему позволила растерзать себя… один раз познать его любовь и умереть. Наверное, в этом и было мое предназначение. У каждого есть свое, и я до сих пор даже не представляла, зачем живу на этом свете. Да и в моем мире об этом редко задумываешься, и смерть – она где-то там ходит, не дышит в затылок и не стелется под ногами, не рассыпается по воздуху. – Сам тебя сечь буду. Каждый удар – это то, что ты наперекор моим словам делала. Каждый твой стон боли – за наглость и дерзость! Как шалава говорила, а не избранница самого Дракона! Веки слезы обжигают… я слышу, вспарывается при ударе плоть, и как стонут тихо те, кого Дьявол наказывает. – Я свою судьбу не выбирала. Ее за меня выбрали. Ты их наказал за то, что девушку не уберегли… при чем здесь я? Моя вина лишь в том, что тебя любить посмела… посмела мечтать о том, что ты сам мне показал… показал, каким можешь быть для меня! – Полюбить? Что за бред ты несешь! Нет любви… а если и есть, то быстро разлюбишь. Заставлю. – Не заставишь! Он больше не говорил со мной, не вспарывал меня своими жестокими словами, как острым лезвием, а я, закрыв глаза, считала удары – каждому по десять плетей. А перед глазами языки пламени и лицо его бледное, заострившееся. Там в пещере. Взгляд голодный, бешеный, по-настоящему страшный, а мое тело все еще помнит силу его рук, нежность ласк, неистовость поцелуев. Кто согласится уже на меньшее, вкусив самого страшного и запретного, познав то самое ядовитое яблоко? Вот он, мой змей искуситель, позади меня стоит и хлыстом в воздухе щелкает, а я бы к ногам его пала и голенища грязных сапог руками обвила. – Да, как шалава… ты меня испачкал и испортил. Ты прикасался и ласкал. Не чистое тело мое, твоими руками заклейменное, твоими губами тронуто и поцелуями обожженное. Ты… меня себе выбрал. Метка твоя на мне… с ней что делать? – Срежу к чертям! – Не понимаешь…я лучше умру за то, что с тобой была…чем никогда не узнать, как это – быть твоей! А ты…ты всегда, то что тебе принадлежит, другим отдаешь? – Да как ты не понимаешь? НЕ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ТЫ МНЕ! Нет, и все! Вбила себе в голову херню! И я закричала, потому что спину боль адская обожгла и протянулась вдоль позвоночника, а из глаз слезы брызнули. Никогда ничего более невыносимого не чувствовала, да и по-настоящему не знала, что такое боль. И нет, я не об ударах плети сейчас… плевать на них. Во мне резонансом адским его слова рассыпаются и ржавыми занозами впиваются прямо в сердце. – Стой! Остановись, Дьявол! Не тронь русскую! Моя вина. Я за всеми не углядел. Давай мне еще десять плетей. Тридцать давай. Избранницу не тронь. За ними скоро проводник с отрядом придет. Не иди против Намсыра, не зли его! Не порть красоту чужую! Не имеешь права! Голос Буги сквозь черноту прорезался, а у меня перед глазами языки пламени беснуются, прыгают, переплетаются, и боль все еще под ребрами пульсирует, и по щекам слезы катятся. – Не портить красоту чужую? Чужую! Тридцать? Получишь все сорок! – Меня бей, Тархан! Насмерть бей! Сильнее! Мне все тридцать ударов или сорок! Убей меня, или ты настолько труслив и боишься Намсыра? Только хлыст свистел где-то совсем рядом… а я сотрясалась от рыданий и от понимания, что каждое мое слово – пустой звук, они во мне эхом разлетаются и затихают никому не нужные. Кого я прошу? Он же не человек. Как они его все называют? Дьявол. Так о чем у дьявола просить можно? К чьей жалости взываю – это же жуть. Смерть во плоти. Таких, как я, через него прошло тысячи… правильно девушка черноволосой сказала – все мы обречены. Только я надеялась, что умру там, где сама выбрала, но не в этом мире, не в этом проклятом месте. Где ни бога, ни дьявола не знают. Где все надежды гибнут, сожженные этим чудовищем. – Связать и до появления проводника глаз с нее не спускать. Шкурой своей за нее отвечаете! И ты, Буга, как в себя придешь, следи, чтоб избранную не тронул никто и красоту не испортил, как ты сказал. Выполняй свою миссию. Не уследишь – казню на месте. Вон все! Представление окончено! Последние слова проревел… «Тархаааан… пожалуйстааа, не отдавай… не отдавай меня!» Но вместо ответа через время топот копыт послышался. Бросил меня. Уехал… Нет любви между самим Дьяволом и человеком… – Не приближайся, русская! Сиди там, где сидишь. Говорит, едва языком шевеля, а я вижу, как по его горбатой спине кровь сочится алая и раны, развороченные, мясом наружу смотрят. Сердце сжалось от вида этих увечий, которые из-за меня получил. Дышит тяжело приоткрытым ртом, и губами пересохшими шевелит, словно шепчет что-то. Я по холодному полу пещеры проползла, чтоб воды ему дать напиться из фляги, которую нам швырнул один из людей Тархана, а карлик руку приподнял. – За нами могут наблюдать. Не приближайся. Нельзя. Ну и пусть смотрят. Что еще со мной сделать могут? Я и так умру скоро, потому что не отдамся Намсыру. Никому не отдамся. Не будет так, как они решили. Я из другого мира и решения принимаю иные. Меня любить иначе учили, может, я и не достойна любви Тархана, но и никто другой меня касаться не посмеет, и умру я так, как сама решу. А не под проклятым извращенцем старикашкой, который даже имени моего никогда не узнает. Подползла к карлику и села рядом с ним, приоткрыла флягу, поднесла к его губам дрожащим – он жадно несколько глотков сделал и снова голову уронил на сухие ветки. Дрожит весь, как в лихорадке. – Почему за меня заступался, Буга? – Та сдалась ты мне! Не за тебя! Я б сам и удавил бы. Тебе вообще не надо было здесь появляться. Черт тебя принес неизвестно откуда! – Черт и принес! Я облокотилась о стену и голову на колени положила, обхватив их руками. – Если б отравил тебя или прирезал еще в самом начале, хлопот вообще бы не было. – Не было… Повторила его слова и посмотрела на блестящую от воды стену пещеры. Надо раны его промыть и перевязать. Инфекция попадет, и заражение может быть. Наверное, где-то внутри скалы протекают ручьи или подводное озеро. Перевела взгляд на карлика и увидела, как он пристально смотрит на меня. Так, словно увидел впервые. – Ты не представляешь, что натворила, русская! И сколько еще натворишь! Только тем, что просто живешь! Если Тархан за ум не возьмется, всем плохо будет и ему прежде всего! Уже взялся. Зря переживает карлик. Не нужна я его хозяину, отказался он от меня. Дядьке своему везет вместе с другим пушечным мясом, а точнее, инкубаторским, и то – это если повезет инкубатором стать, а так – просто мясом. – Не я принесла, а меня сюда принесли. Не я судьбу свою выбирала. Надо раны Буги промыть, каким бы поганцем он не был, но он за меня вступился. Долги надо возвращать. Я встала на ноги и пошла на звук, оглядываясь на неровные темно-бурые стены с черными потеками от воды и испариной, какая на теле выступает, если жарко слишком. – Куда собралась… вернись. Нет отсюда выхода… – Боишься, что не доследишь за мной, да, гном? Без головы боишься остаться? Закашлялся, а у меня снова сердце сжалось, когда его лицо исказила гримаса боли. Жалко его, места живого Тархан на нем не оставил. Я бы боли такой не выдержала, наверное. – Тогда не придется тебе радоваться сегодня. Но рано или поздно порадуешься. Живой все равно не останусь, как и остальные. – И то верно, – усмехнулся горбун, но не так, как всегда, усмехнулся мрачно совсем, даже зло как-то, и у меня по коже ворох мурашек пробежался. Так бывает, когда вдруг что-то или кто-то совсем иначе начинают выглядеть, чем представлялись ранее. Карлик тихо застонал, а я к воде склонилась зачерпнула во флягу, где почти ничего не осталось. Когда обратно пришла, Буга то ли уснул, то ли сознание потерял, а я нахмурилась, присаживаясь рядом и глядя, как кровь его запеклась на спине. Намочила кусок ткани водой и к ранам начала прикладывать, содрогаясь, когда пальцы мокрой разорванной плоти касались. Буга застонал тихо… а я думала о том, что он сказал – насчет того, что сам бы ту девушку утопил. Почему? Чего я не понимаю в этом мире? Обработала раны и рядом села, чувствуя, как сердце снова и снова сильно сжимается от боли… и от понимания, что отдаст он меня. На лодыжку посмотрела – цифра девять такая отчетливая, такая аккуратно красивая. И перед глазами перстень Тархана сверкнул – там такая же цифра. Оказывается, проклятие – это не тогда, когда тебя кто-то с ненавистью словами страшными вспоминает, и не тогда, когда кукол тряпичных иголками протыкают, как в фильмах видела, проклятие – это любить того, кто любить не умеет, и кому чувства эти понятны никогда не будут. В эту секунду камень, которым вход в пещеру закрыт был, отодвинулся, и я вскочила с пола, когда Тархана увидела. Крошево со стены вниз посыпалось, а он остановился, широко ноги в высоких сапогах расставив и глядя на меня исподлобья взглядом своим страшным, словно приговаривая меня к высшей мере наказания. За что только – неведомо мне, только ему, наверное. Мрачный взгляд, тяжелый, и глаза не сверкают – черные почти стали. Шаг ко мне сделал, а я спиной к камню прижалась и на него смотрю… насмотреться не могу. Не бывает ведь красоты такой варварской, так, чтоб сердце от одного взгляда на чудовище в облике человеческом биться переставало. Перепачкан пеплом, как после пожарища, на одежде осел толстым слоем, хлопьями черного снега, и с каждым шагом рваными частичками на пол слетает, кружится медленно в воздухе и опускается, ковром по полу стелется. Шаги пещеру сотрясают. Приблизился вплотную, заставив почти вжаться в стену. Навис надо мной скалой огромной, руками по обе стороны от головы уперся. Смотрит в глаза, долго смотрит, брови сошлись на переносице, тонкие, аккуратно очерченные, крылья носа трепещут, и шрамы белые отливают перламутром на смуглой коже. – Отдавать меня пришел? – взгляд на губы его перевела, и в горле пересохло, когда вспомнила, как губами этими всю меня ласкал. Как в мой рот впивался жадно и дыхание мое глотал, как ошалелый. Не отвечает, только в глаза продолжает смотреть, заставляя от боли корчиться и от предчувствия, что не будет уже ничего у нас. Последний раз его вижу. – Метку свою убрать хочу, – и лбом к моему лбу прислонился, заставляя дышать чаще, почти всхлипами и бороться с безумным желанием руками шею его оплести. У меня по щекам слезы потекли, и лицо его словно под той хрустальной струей задрожало. Обхватил мои щеки ладонями и в глаза так же пристально смотрит, а у меня от боли сердце разрывается от понимания, что все же прощаться со мной пришел. Еще несколько секунд смотрел, а потом развернулся и пошел к выходу из пещеры. – Ты обещал, что я не умру, а сам на смерть отдаешь. Обещания забираешь так же легко, как и калечишь? Да…все верно Буга говорил. Не умеешь ты любить! Зачем Дьяволу любовь? А я бы умерла для тебя, Тархан, добровольно жизнь свою за один миг любви с тобой отдала, душу, сердце. Только не нужны они тебе, ведь твое сердце холодное, как камень. Остановился у глыбы, закрывающей вход в пещеру. Постоял несколько секунд и одним ударом вытолкнул ее наружу, да так, что по стенам много трещин в разные стороны расползлось, а люди его потом обратно на место камень закатили. Я на пол так и сползла, застонала и разрыдалась, понимая, что это конец. Нет больше надежды, веры нет, любви тоже нет и не было никогда. Я придумала ее себе, выгравировала из своих иллюзий, своих первых слез, эмоций и из красоты его звериной, нечеловеческой. – Знаешь…как красиво говоришь о любви. Только нет ее. Это так, твои девичьи фантазии. Придумала ты ее себе. А Тархан – он человек степи, волк-одиночка. Он в верности Намсыру клялся. Я даже не обернулась к Буге. – А любви к матери у вас тоже нет? К сестре? К родным женщинам? К дочерям? – Нет у него матери! Есть сука, которая убила себя и детей убить хотела, и отца нет. Сестер нет! И любви, на хер, тоже нет! – Мертвая ваша степь. Нет в ней жизни, если вы губите тех, кто эту жизнь вам подарил. – Может, ты и права – мертвая. Испокон веков так было. И маленькой русской девчонке не под силу все это изменить. – Я и не хотела ничего менять… я просто люблю его. Этого мне ваши законы не запретят. – Глупая. Мне искренне тебя жаль. Только участь твоя не изменится ни с Намсыром, ни с Тарханом. Ты не для них. Не их крови, не их менталитета. Чужая ты здесь! Я резко повернулась к карлику, которому удалось сесть и дотянуться до фляги с водой. – Я знаю, что все равно умру. Я с ним умереть хочу. От его рук. – То ли бабы все безрассудные, то ли мир ваш безумен. Встал на ноги и повел плечами, руками взмахнул, свел брови на переносице. – Ничего, оклемаюсь…проводника дождемся и поедем. Скоро уже. От тебя избавлюсь. Камень снова откатили назад, и меня схватили под руки уже совсем другие люди. Я хотела закричать, но один из них встретился со мной взглядом и словно шипованной проволокой душу стянул. – Будешь орать – у меня есть полномочия резать язык. Для твоей миссии сгодится только одно отверстие. Уводите. Эту стеречь особенно. О ней свои распоряжения сам Дракон отдал. – Неужели? Только о ней? Что это он так раззаботился, Дракон ваш? – Не твое дело, горбун. Не то кукушка по тебе куковать перестанет. Полраза крикнет да замолкнет, и ты вместе с ней. – Так смешу людей вроде я, а сколько жить осталось – у кукушки человек Намсыра спрашивает? Когда на дело идешь, птичку зовешь? Или так, чтоб не слышал никто? Мужчина замахнулся на Бугу, а тот кубарем откатился и скорчил рожу. И словно спина у него не в лохмотьях, словно нет там порезов. На чокнутого похож. И словно в насмешку в тумане предутреннем кукушка закуковала. – Эй, кукушка-кукушка, сколько лет Дэуге нашему жить осталось? Кукушка замолкла, и лапа, зажимающая мне рот, сжалась еще сильнее. Я расширенными, полными слез глазами смотрю, как чадят уже потухшие костры и виднеются следы от копыт на траве. Лихорадочно по сторонам – нет ЕГО нигде больше. Оставил. Отдал меня. Отказался. И душит уже не рука холодная, а боль невыносимая от понимания – теперь я точно уже не его. А может, и правда, не была никогда. Сама себе придумала. – А дней? Молчит птица, меня на коня забросили поперек седла, руки за спиной веревкой крепко затягивая. Я не сопротивлялась, внутри стало пусто и холодно. До ужаса пусто. До дикости. В груди под ребрами дыра образовалась… дьявол сердце мне вырвал и сожрал, а потом умирать оставил, чтоб другой добил безжалостно. – А часиков? Сжалься, птичка, над Дэугом? – голос Буги еще звенит, напоминает, что еще не мертвая. Кукушка два раза прокуковала и снова замолчала. Карлик расхохотался. Зловеще его хохот прозвучал в тишине гробовой. – Заткнись, отродье, дохохочешься мне – лично твоим палачом буду и башку твою рыжую волкам скормлю. – Если доживешь. Суеверный ты наш. Тот, кого Буга Дэугом назвал, вскочил в седло и заорал. – До ночи будем на месте. Без привалов сегодня. Не терпится Намсыру. Дал приказ к ночи привезти. – Буря скоро начнется. Небо нахмурилось, переждать можно. – Не будем ждать. Намсыр сказал, раньше срока привезем – наградит. В дорогу!