Глава 12

– Я не обязан ее отдавать. Девятая умерла, и все об этом знают. В отличие от этой. О ней не знает никто. Если сосчитать по количеству, все сходится. Тархан посмотрел на небо и на рваные облака, застилающие диск луны. И кажется, что внутри разрывает от дикой ярости и от безысходности. От какого-то понимания, что сам себя в угол загнал. – Так уж и никто не знает. И Лхагва, и шаман проклятый, и твои люди, и девки остальные. И про бабку не забывай, про гадалку. Смирись. Это товар Намсыра. Ему принадлежит рыжая. Отдана ему, и его метка на ней есть. Тархан вздернулся и наклонился к Буге, на ухо ему зарычал. – МОЯ МЕТКА! Не его. Свою поставил. – и кольцо под нос Буге ткнул, – дедовское. Цифра девять – родовая наша. Пометил ее я своим знаком, когда подростком еще была. Мне отдана, мне должен был отец ее. Я ее каждой молекулой чувствую. Кровью, кожей. Вросла она в меня. С детства еще. Я охранял, когда едва ногами перебирала, я рядом был, когда обижали ее, и каждую мразоту от нее отваживал. Семьи целые губил…только из-за того, что их дети не так на мою Хайртай смотрели. Моя она. Я весь как будто прошит медью ее волос. Как мне ее другому отдать? – Так же, как и до сих пор отдавал! Иначе худо тебе будет. Как Кишлига, изгонит тебя Намсыр. Останешься без денег, без дома… Послушай. НЕ прав ты. Не можешь ее забрать. Отступись. Сколько еще девок в жизни твоей будет. Не счесть. Бери любую. А эту отвези куда положено. Их взгляды скрестились, но в этот раз Буга взгляд не отвел. Выдержал звериный взор своего господина. Не так и труслив, как на первый взгляд показалось. – Не развязывай бойню и вражду с Намсыром. Тебе не потянуть. Ни ты, ни Беркут не справитесь с ним. Вот куда ты лезешь, что натворить собрался? С Ханом поговори…пусть хотя бы он тебя отрезвит. Не по зубам тебе Намсыр! – Нет никакой вражды. Просто она моя. И я себе ее оставить хочу. Лхагва болтать не станет. Он опозорился, и нечем ему хвалиться. А шаман…вряд ли посмеет против меня пойти. Буга кулаками по воздуху ударил, и хоть это и выглядело комично, его глаза метали молнии. – Еще как посмеет! Он Намсыров зад облизывает уже давно. А ты ему бельмо на глазу. Никогда он тебя не любил. Вспомни, пять лет назад уже была стычка с Драконом из-за него, когда оговорил тебя из-за товара с Китая? – Значит, так…Все. Хватит языками чесать. Я ее не отдам. Поможешь мне спрятать. Ты сам говорил, что благодарен мне, или нет? Помнишь, из какого дерьма я тебя достал? Помнишь…что мне брат по крови?! Глаза карлика сверкнули из-под косматых бровей. Зло сверкнули, словно Тархан проклятие вслух произнес. – Молчи! И вслух никогда не говори! Никому этого знать не надо! Так шут, твой вечный прислужник и должник, твой плебей. Никогда меня братом не называй…позорное у нас родство. Стыдно вслух говорить…И выжил я только благодаря тому, что молчала и мать моя карлица, и я с самого детства. Буга отвернулся к воде, туда, где плескались блики от уходящей луны, и дорожка пролегла до самого берега. Карлик шапку снял и маленькими ладошками смял. Тархан рядом с ним на камень присел и прутом по голенищу сапога насколько раз прошелся. – Несправедливо это. – Справедливо. Место мое в цирке, как и место моей матери…там ее отец наш трахал за золотые монеты, там я родился. Да и кто знает, с кем она спала еще. Может, и не брат я тебе, Тархан. – У твоей матери выбора не было. Выживала, как могла. И тебя любила и растила. – Пока гиены цирковые не сожрали по приказу Албасты. И меня сожрать могли, если бы ты не выкупил…а выкупил бы, если б не считал братом своим, а, Дьявол? – Нет. Потому и выкупил. Точно знаю – родной ты мне. И еще раз прутом по голенищу прошелся, сломал его и выкинул в воду. А хотелось так же чью-то шею рубить, и Тархан знал чью. Если б жив был, шкуру бы драл с падлюки живьем. Только лишил его Хан такой возможности. Наверное, за это он ненавидел Намаева больше всего – за то, что отца сам казнил, без тех, кто тоже имели на это право. Тархан все знал о рождении Буги. Албаста ему рассказала. Сука красногубая так красноречиво расписывала, как его отец карлицу сношал…и не одну, а нескольких. Никем не брезговал. Избивал их, колол, прижигал сигаретами, а те терпели и все сносили за деньги. Особенно мать Буги ему полюбилась. А гиенам ее отдали, потому что так отец пожелал. Надоела она ему, и хотел на смерть ее полюбоваться. Бугу никогда своим не признавал…да и никто не признал бы. Дед точно не признает никогда. Никто не признает кроме Тархана и Тамира. Буга и выжил только потому, что слово дал – рот на замке держать, иначе и без языка может остаться. Да всем байку рассказывать, как нашел его Дьявол на улице и жизнь новую подарил…другой правды и быть не должно. – Ну так что? Поможешь мне или нет? – Чтобы на смерть тебя обречь? Чтобы ты стал изгоем, как Кишлиг? А я вместе с тобой как псина прятался, да? – Испугался за свою шкуру, горбун? Буга яростно камушек в воду швырнул, тот проскакал по серебристой поверхности и на дно пошел, а карлик на брата посмотрел. – Если бы я за шкуру свою боялся, давно бы меня рядом с тобой не было. Как только увидел ее, знал, что будут у нас неприятности. У тебя будут. Увидел, как ты смотришь на нее, и все понял. На что надеешься? Что в живых рядом с тобой останется? Ты ведь убьешь ее рано или поздно! То…чем занимаешься, образ твоей жизни. Тархан поднялся с камня и нож несколько раз в воздухе подбросил. – Хватит болтать. Ты мне поможешь? – И что ты там придумал? – На рассвете увезу ее в свой дом тайный в горах. А ты сопроводишь, охранять будешь, чтоб ни одна тварь не тронула. Буга от ярости даже ногой топнул. – Куда? Какой, на хрен, тайный, о нем каждая собака знает…знает, что ты его на золото, ворованное у Хана, построил! Ты в своем уме? – Ты говоришь мне нет, карлик? – НЕТ! Да, твою мать, я говорю тебе долбаное, сраное НЕТ! И вообще, никакой я тебе не брат. Я так…шут, циркач, херня на постном масле, ни о чем я. – Что такое, Буга? Обосрался от страха? Или ждешь свою долю за избранниц? Как обычно? А может, хочешь к Намсыру в услужение попасть? Будешь там его гостей веселить? Карлик вместо ответа начал кривляться и танцевать, это могло бы выглядеть смешно, но выглядело жутко, потому что глаза горбуна оставались серьезными и лицо походило на маску. Меня маменька рождала, Мать-земелюшка дрожала. Я от маменьки родился, Сорок сажен откатился. Несколько раз через себя перепрыгнул и на руках прошелся, дрыгая ногами. Пляшучись меня мать родила, Да со похмелья бабка выбабила, Окупали в зеленом вине, Окрестили во царевом кабаке*1 Тархан вслед ему посмотрел прищурившись. Ну и хрен с ним, с горбуном. Не хочет помогать, Дьявол и без него справится. Не отдаст, и все. Оставит со своими людьми ожидать Беркута, пока избранниц примет встречающий. А потом просто к себе увезет Хайртай. Все. Он так решил и срать хотел на мнение карлика и на чье-либо еще. А умом понимает, что Буга прав, и что с этого момента нарушил он все законы степи, и не будет ему прощения, как и Кишлигу. Ну и хер с ними со всеми. Пусть изгонит его Намсыр. Хватит на него пахать. Золото свое припрятано. Им с братом на пару жизней хватит. Можно и с Ханом в долю войти…Хотя нет. С Ханом никакого желания работать он не имел. Что это было? Завистью? Нет, завидовать Тархан не умел. Зависть унижает и делает из завистника ничтожество, неспособное на собственные свершения. Не можешь сам – значит руки кривые и мозгов нет. Не можешь, как кто-то – значит недостоин этого кого-то. И не потому что ты хуже. Нет. А потому что не можешь и не хочешь стать лучше! Поэтому Дьявол не завидовал. Нет. Скорее, не понимал, какого хера оба зачаты от насилия. Но он вырос, как насекомое, на помойке, а кто-то срывал звезды с небес. Кого-то признали, а кто-то получил фамилию только благодаря хитрости дядьки. Ну и срать он хотел на эту фамилию. Пусть Батыр ею подавится. Как, впрочем, и на материнскую фамилию тоже плевать. Он называл себя Тархан Дьявол. Никаких гребаных фамилий. Он ни в чем не нуждался – ни в снисхождении Хана, ни в подачках Батыра. Последний раз они виделись после того, как Тархан вытащил задницу Тамерлана из охереннейшего дерьма, в которое его втянула Албаста. По прибытии домой…Хан предложил ему золото. Не руку, не братское плечо, а вонючее гребаное золото. Конечно, он взял, но внутри все омылось кровью ярости и обиды. Если бы Тамерлан тогда сдавил его в объятиях – это была бы самая крутая плата за помощь. Но спасибо сказала только его жена и малышка Эрдэнэ. Дед предположил, что денег мало, видя выражение лица одного из близнецов. Как же тогда Тархану хотелось швырнуть это гребаное золото в рожу старику. Но нет, он не гордый. Он возьмет деньги, и рано или поздно у него появится своя империя. Какой ценой…О, цена никогда не волновала Тархана. Там, где он выживал, самым ценным была не жизнь. Нет. Самой ценной была еда…и нет, это было не мясо, не злаки, а духовная пища, которой его учил Курукумай. Великий и невидимый Курукумай, который стал его учителем и мастером на долгие годы. Жизнь – это не хлеб насущный, человек живет тем, чем полнится его душа. Доброта? Что есть доброта в мире полном зла? Сожалел ли Тархан о тех девушках, которых обрекал на смерть? Нет. Они были предметом долга. Пусть сожалеют их братья, матери и отцы, которые отдали своих женщин за золото, славу и власть. Он лишь исполнитель. Хороший исполнитель. Правильный, честный, пунктуальный. Исполнитель, который живет по законам степи. Никто не знает, кем и чем дышит вольный, как ветер, Тархан Чэтгэр (черт по-монгольски, прим. автора) Огонь в пещере развел и глаза закрыл, а перед ними всегда только ее лицо и волосы длинные, кольцами на концах закрученные. Вкус и запах, голос, жалобно выстанывающий «твоя… твоя… твоя», пока он языком изнутри всю ее вылизывал, сотрясаясь всем телом от острейшего удовольствия дарить ей наслаждение и сдерживаясь, чтобы не разорвать ее на куски, смиряя монстра. В то утро поехал в деревню и отказал Нимаг. Она покончила с собой при нем. Молча встала на стул и надела петлю на шею. – Либо женишься, либо умру. Смотрел, как дергается в конвульсиях ее тело, как течет моча по ногам. Он ее трахал до свадьбы. Позволяла. Верила, что женится на ней, он и сам верил. Намсыр жену ему нашел, и не было ни малейшей причины в тот момент отказаться от выгодного брака…причина появилась потом. А когда на кончике языка взорвался аромат любимой женщины, извивающейся от оргазма, он понял, что не женится на Нимаг. О чем честно сообщил ее родне и ей самой….зная, чем это может обернуться. Никто не возьмет не девственницу в жены. Родителям она не признается. Он слышал, как воет ее мать, видел, как плачет отец. Мешок золота закрыл рты всем, и только тихие проклятия сквозь зубы послал ему младший брат. Ничего, когда-нибудь Тархан даст ему возможность попробовать себя убить. Но лишь когда тому исполнится восемнадцать. Отобрал жизнь Нимаг…только потому что не мыслил своей жизни без русской. Стоило только взглядом с ее глазами встретиться, и его лихорадить начинало от непреодолимого желания впиться в нее и не отпускать. Пусть даже сам никогда не познает с ней ничего кроме этих ворованных минут болезненного счастья. Его она. Он выбрал. И плевать на Намсырские законы! Хотел хлебнуть настойки и забыться сном, как шорох услыхал и резко обернулся. Опустил флягу и голову в ожидании вскинул. Русская вошла в пещеру и остановилась напротив костра, так, что его от нее пламя отделяло. Смотрит на ее лицо бледное и на то, как по коже блики огненные мечутся, а языки пламени образ, сводящий Дьявола с ума, облизывают, и он сам готов на что угодно, лишь бы прикоснуться к ней. Пальцы сводит и кости ломит от желания этого дьявольского. Потому что красивая до слепоты, потому что тело просвечивает через ткань тонкую, и он уже знает, какое оно на вкус и на ощупь. – Уйди, – мрачно, чувствуя, как от этих слов все внутри в камень превращается. Она головой отрицательно качнула. – Я сказал тебе уйти! И никогда не подходить ко мне больше! А она шаг к нему сделала, к самому огню. – Я о тебе всю ночь думала, Тархан…Так захотела к тебе прийти. – Хочешь, чтоб кожу живьём с тебя содрал за непослушание, высек лозиной? А у самого в груди тесно стало и дышать невозможно. Боль адская, словно кожу вспарывают невидимые лезвия. – Сдери кожу живьём, все, что хочешь, сделай. Обошла костер и к нему медленно приближается…стать бы огнем, стать бы дождем и на кожу ее пролиться каплями серебряными, стекать в каждом уголке вожделенной плоти, впитываться в нее, отравлять своим безумием диким. Или ветром стать и в волосах ее путаться, в складках одежды и под ними, обнимать ее всю, когда захочется, шелестеть ей на ухо о том, что жизни без нее нет, и что, если отдаст ее, сдохнет сам. А девчонка тонкими пальцами тесемки ночной рубахи дергает и руки убирает, белая ткань по ее телу медленно вниз ползет и к ногам падает. И внутри уже лава адская разливается, от похоти кровь вскипает клубами пламени. Смотрит на ее тело обнаженное белоснежное, с округлой грудью, затвердевшими сосками светло-розовыми и вниз к мягкому животу, к выемке пупка, к скрещенным ногам и треугольнику между ними. Кожа гладкая, отсвечивает перламутром, а в глазах ее он уже давно себя потерял. Если возьмет сейчас, то это и будет тот самый конец всему. Это будет тот самый апокалипсис, о котором говорил Буга. От возбуждения словно огонь лизнул его самого изнутри, причиняя боль. Как будто внутри зверь живет, который сейчас самого Тархана изнутри сжирает. Руки в кулаки сжал. С ума его сводит. Как долго сможет сдерживать себя? Когда до озверения, до ломоты в костях и до смерти хочет взять, покрыть собой ее тело и вонзиться в него со всей дури. – Я сказал, ПОШЛА ВОН! ВОН! Не смей приближаться, Хайртай! – Нет…не прогоняй меня. И к нему идет. А ему реветь хочется, орать так, чтоб голосовые связки сорвать… потому что, если возьмет – это прикончит их обоих. Подошла почти вплотную… дразнит запахом, так дразнит, что у Тархана огонь кожу плавит изнутри, и от боли перед глазами темнеет. – Ты знаешь, что я думаю о тебе каждую секунду, знаешь? Мне кажется, я с ума схожу от этих страданий и от мучительной боли. Она везде. Везде по всему моему телу. Руку его взяла, а он адским усилием воли держит себя в руках и дрожит весь. Прижала ладонь к своей голой груди, и твердый сосок ему в ладонь уткнулся. В паху взвилась боль мучительная, и плоть каменная дернулась в дикой, звериной жажде обладания. Тяжело дыша, слова сказать не может, смотрит на нее, на кожу молочную, на глаза широко распахнутые, в которых его собственные отражаются. – Я хочу принадлежать тебе телом так же, как и душой. Хочу, чтоб ты…чтоб лег на меня сверху и вошел в меня. Выдернул из-за пояса нож и к шее ее прижал, тяжело дыша. – Бегиии, или я тебе сердце вырежу, сучка! Беги, мать твою! Не веря, качнула головой. – Дьявол во мне – я тебя на куски порежу. ПОШЛА ВОН! Заорал, уже не в силах контролировать себя. А она на него смотрит и с места не двигается… – Бегиииии, бл*дь! Я тебя сейчас зарежу! Не хочу, слышишь? Я ТЕБЯ НЕ ХОЧУ! И он по руке ее полоснул так, чтоб кровь брызнула. По щекам белоснежным слезы покатились. Не уходит, на землю медленно сползает. Взревел, и сам развернулся и побежал. Сквозь лес, сквозь кусты. Полосуя все на своем пути, так, что свистит сталь в воздухе, ломаются ветки, режутся стволы деревьев, иногда по себе попадает и рвет лезвием одежду, вспарывает кожу. Пока не упал на спину, задыхаясь, рыча с рыданием, отшвыривая нож в сторону с адским криком. Так, что в ушах заложило. А на утро после суматохи, когда дым расстелился по побережью белым вонючим туманом, одну из избранниц нашли мертвой в озере. То ли утопилась, то ли утопили. Теперь их стало двенадцать. А это означало только одно – ДЕВЯТУЮ ПРИДЕТСЯ ОТДАТЬ! Она перестала быть лишней. Тело девушки принесли к Тархану и у ног его положили. На шее водоросли запутались, и вокруг глаз синева, рот приоткрыт, и из него вода тонкими струйками вытекает. Дьявол к Буге обернулся, а тот взгляд опустил в землю. Тархан челюсти стиснул до хруста, чувствуя, что вот-вот зубы начнут крошиться. Неужели предал его Буга? Сам проблему порешал и одну из девок убил? Осмелился против пойти? И взгляд на Хайртай бросил – стоит вся бледная, дрожащая, с ужасом на тело девушки смотрит. Рука висит пластом. Сильно, видать, полоснул ночью… Медная коса отливает красным на черном плаще. Из-за нее все. Ослушалась. Не ушла. Был бы он сейчас рядом с отрядом, девку бы не убили. А так… – Взять карлика и эту рыжую. Привязать. Сечь буду.