Глава 7

В ту же секунду полог откинулся, и нас начали по одной вытаскивать наружу. От сильного запаха гари и болотной вони я задохнулась и закашлялась, в глаза дым едкий влез и заставил зажмуриться. Чьи-то руки подхватили за талию и вверх подняли. Ощутила себя в седле и… и вдруг запах уже знакомый в ноздри забился, заставив сердце несколько раз дернуться. Тяжелая ладонь легла на живот и к сильному телу прижала. Я глаза распахнула, и их снова резануло едким дымом. – Зажмурься, русская, и не дергайся. Чем крепче держаться за меня будешь, тем больше шансов, что с седла в трясину не свалишься. А сам меня к себе прижимает сильнее и сильнее, так, что дышать больно, и от страха все внутри клокочет. И не только от страха… я этот голос узнала. Он… он, это он меня трогал в озере. Только тогда звучал намного иначе, чем сейчас… как два разных. Но одному принадлежат. Дьяволу. Дернулась, но меня сжали с такой силой, что дышать стало нечем. – Задержи дыхание. Не то задохнешься. Болота горят. Торф горит. Конь под нами начал метаться, словно под ним зыбкость какая-то, дергается, и меня с силой подбрасывает в седле. Страшно до жути, и я все сильнее впиваюсь в руку похитителя ногтями. Вой раздается совсем близко, и меня к седлу пригибает, в воздухе свист, и кто-то глухо стонет позади, рычит. Я глаза распахнула и от ужаса закричать хотела, и не смогла. Потому что мимо просвистела стрела. Самая настоящая. Как в кино. Только это не кино, а реальность. И в нас кто-то стреляет стрелами. – Давай, родной, быстрее, ну же! – рычит над моим ухом Дьявол и вздрагивает, налегая сверху, а свист и собачий рык где-то совсем рядом доносятся. Псы его жуткие за нами бегут. Я сколько могла дыхание держала, а потом взмолилась. – Не могу… умру… Дышать нечем! – Терпи, Хайртай, нельзя, – и голову мою к себе придавил, глаза закрывая ладонью, – терпи, сказал! – Все, горит мост, Тархан, горит! Не успеваем. – Гони! Гониииииии! За мнооой! И словно в воздух взмыли, дух захватило на мгновения, и перед глазами точки пошли и круги. Конь с силой приземлился на что-то твердое и громко заржал. – Дыши! Давай! Дышиии, Хайртай. Глотнула воздух, и голова закружилась, а рука все так же сильно сжимает, и дыхание затылок печет. – Дыши, – шелестом воздуха по коже, и по затылку мурашки рассыпаются, и щеки горят от воспоминаний, как эти ладони тело мое гладили и грудь сжимали в воде. Теперь я точно знаю. Что это он был. ОН. – Вы… ты… – Молчи! Рычанием, но тихим и едва слышным, и пальцы все сильнее мнут ребра, а губы трутся о шею, шумно мой запах втягивает, вызывая табун мурашек. – Все. Все целы вроде. Ты чего, Дьявол, в девку вцепился, отпусти. Целы все, говорю. Подсчитал всех. Проскочили без потерь. Пару ожогов у псов твоих. Шаманка старая, мази с собой дала, сказала – за тобой в топи в этот раз не пойдет. Может, она предала и путь выдала? Сучка косматая, седая. Продажная шкура. Руки, сжимающие мое тело, разжались и, подхватив под мышки, спустили на землю. Глаза все еще слезились от разъедающего их дыма, но я всматривалась в мужественное идеальное лицо Дьявола, поросшее длинной щетиной, и снова ощущала, как сердце то замедляет свой стук, то ускоряет. И внутри все стонет, и тянет от мысли, что он касался меня тогда, он тело трогал своими умелыми колдовскими пальцами. Он ласкал меня. – Она слишком за шкуру свою боится, знает, что смерть ее страшной будет. Не рискнула бы. – Кишлиг мог всех благ наобещать, падла драная. Никогда он еще так близко к нашим землям не рыскал. Ты цел? – Так. Пара царапин. Некогда рассиживаться. – Ох. Ты ж, мать вашу. Пара царапин, говоришь? Повернулся спиной ко мне, и я глаза широко распахнула и втянула воздух. У него в спине торчит три стрелы. Спасла только толстая кожа куртки…а так бы вошли на всю длину. – Тихо, я сказал. Не причитай. Неси новую одежду. Стрелы достанем. Куртка Тамира от смерти спасла. Не зря настоял, чтоб надел. Куртку срезали ножом. Она не только прибита наглухо стрелами была, но и к коже прилипла, из-за того, что по огненному мосту проскочили. Его спина превратилась в кровавое месиво. Следы от ожогов, стрелы, разорвавшие плоть монгола до мяса. Вспомнила, как придавил всем телом к холке коня, и нахмурилась – собой от огня и от стрел закрыл? – Что смотришь, русская? Глаза опустила и не смей на Дьявола пялиться. Я тебе сейчас сам глаза выколю. Смотрит она, сучка…и глаза шлюховатые. Ни стыда, ни совести! – Заткнись, Буга. Не смей так с пленницами разговаривать. А ты давай…к другим девкам иди. Я не сдвинулась с места. – Чего стоишь? Я сказал, пошла вон. Уставилась на спину голую, мужскую. За такое Дракон может приказать глаза кислотой выжечь. Все! Вон отсюда! Мерзкий карлик хлыстом замахнулся, а Тархан за другой конец выдернул хлыст и Бугу за шиворот в воздух поднял. – Какого хера хлыстом машешь? Я приказывал? – Она смотрит на тебя! Нагло! – Тебя это каким боком касается, м? Знай свое место! А оно возле моих ног, если помнишь! И хватит нос свой совать не в свое дело! – Принесет она тебе проблемы, Дьявол. Чувствую, что принесет. Тебе нельзя с ними…ты сам знаешь. Отвез-привез, и на этом все. – Не лезь. Просто не лезь в это, и все. Я осмелилась сделать шаг вперед, и в то же мгновение Дьявол на меня посмотрел, и я задохнулась от ужаса. Мрачный взгляд из-под бровей, черные глаза, жуткие. – Тебе сказали – пошла вон! Значит, пошла вон! – Я… я могу стрелы достать и раны смазать. А он… он пока другим поможет. Буга быстро закачал отрицательно башкой своей непропорционально большой. И в тот же момент пальцы Тархана разжались, и тот кубарем покатился по выжженной траве. – Давай вытаскивай и мажь. А ты иди посмотри, что там другие расселись. Скажи, дальше двигаемся. Все. Отдых окончен. Подошла сзади, а у самой тошнота к горлу от ран его подступает и трясет всю от страха, что, если не смогу, он меня, как Бугу, поднимет и в болоте утопит. – Ты…вы…высокий очень. Я не достану. Может, сядете вон там? На бревно. Сел на поваленное бревно, спиной ко мне. Ноги раздвинул и вытянул вперед, а я смотрю на расплавленные голенища сапог, и снова внутри все дрожать начинает. – Ты чего там замерла? Если не знаешь, что делать, убирайся, на хрен. – Там… там все в кожу вплавилось. Куски…вашей одежды. Мне бы воды набрать. Отмочить от ран. Божеее, они так глубоко. И со свистом воздух втянула, когда он футболку сам через голову стянул. Перед глазами потемнело от понимания – какую боль только что испытал. По спине Тархана потекла кровь тонкими струйками. – Стрелы вытащи! Хотела сказать, что не могу, но прикусила язык. Потому что сама вызвалась. Не знаю, как я их оттуда достала. Сильно дернула, и у самой перед глазами потемнело. – Футболкой оботри и мажь. – Мне воды совсем немного надо. Рубаху смочить. – Давай, только быстрее. – не стонет, но я слышу, что с трудом каждое слово дается. – Быстрее… быстрее, черт бы тебя побрал. Нет у нас времени здесь сидеть. Огонь погаснет, и за нами погоня будет! Футболку смочила водой, перед глазами рябит. Мне страшно. Я никогда ничего подобного не делала. Мы проходили курс первой помощи после ожогов у детей. Но никогда мне еще не приходилось делать это вживую. Я осторожно, зажмурившись, на рану намазала мазь. Воняла она какой-то непонятной дрянью с примесью ментола. Я бы сказала, что навозом, конской мочой и мятой. Не знаю, что туда могла положить эта шаманка, псевдоцыганка, но что-то она там навертела. – Ты что, ее нагрела? Или это у тебя пальцы такие горячие? – Неет, – боязливо головой отрицательно закачала. Повела по вывороченным ожогам, и так больно самой, руки дрожат, там на его коже по всей спине дракон набит с черепами. Нет, не красиво, не так, как татуировки набивают, а словно кто-то наживую выжигал на нем эту тварь. Шрам светлый, давнишний, и у дракона язык, как змея, сам с языком. – Ты что-то делаешь или уснула? – Я осторожно, чтоб больно не было. Голову резко в бок повернул, и мне профиль его точеный видно. Волосы короткие, растрепанные, и едва отросшие над мочкой уха не скрывают черную татуировку. Какие-то иероглифы. Наверное, по-монгольски что-то написано. Скула точеная, выпуклая, резкая, как художником нарисована. Веки опустил, и ресницы тень на щеки бросают. Когда-то я читала, что у азиатов ресниц и нет вовсе. Но это оказалось ложью…или у него особенность. Потому что ресницы длинные и мягкие, чуть загнуты кверху. – Боль – это жизнь, девочка. Если больно, значит, не сдохла еще. Боли радоваться надо. Встречать ее с улыбкой. Мертвым не больно. А с живыми боль с рождения живет. И рождаются, и умирают в муках. Но пока болит – ты жив. – Зачем делать больно, если можно осторожно, если можно от нее избавить. От мази кожа жирно блестит, и слой ложится белой полосой, скрывая ожоги под собой. Спина у него очень сильная, широкая с бугрящимися под смуглой кожей мышцами, они так и перекатываются под моими ладонями. И…мне удивительно нравится к нему прикасаться. – Зачем врага от боли избавлять? Или ты странная, Хайртай? О чем ты вообще думаешь? – Вы меня закрыли от стрел и огня. Я знаю. Это из-за меня раны… Резко на ноги вскочил и выбил мазь у меня из рук. В глазах как будто языки пламени дергаются, и брови ровные, иссиня-черные на переносице сошлись. – Давай, пошла к остальным. Много разговариваешь. Забыла, зачем ты здесь? Ты годна только для того, чтобы ноги перед Намсыром раздвинуть. Больше ни для чего не нужна. Бесполезная. И язык твой бесполезный. У него легкий акцент, и предложения он выстраивает по-своему, немного неправильно, а меня это начинает завораживать. А я на его голый торс смотрю, и дышать становится нечем, кожа лоснится от бликов разведенного невдалеке костра, мощное тело, напряженное, жилистое. Каждая мышца рельефно прорисована, на груди все те же иероглифы и какой-то орнамент там, где ребра. Он дышит, а его живот плоский то поднимается, то опадает с тонкой полоской волос, убегающей за пояс узких теплых штанов. Подняла взгляд на его лицо, и щеки полыхают от того, что осмелилась нагло рассматривать. С глазами Дьявола встретилась, и в горле пересохло с такой силой, что я даже сглотнуть не смогла. На меня еще никогда так не смотрели, мне показалось, что от этого взгляда я сама плавлюсь изнутри, горю. Голод в глазах его первобытный, мужской или плотоядный – я так и не поняла, но от этих завораживающих змеиных глаз все тело задрожало, и волны невозможного удовольствия по нему растекаются, и соски снова сжимаются в тугие узлы, и хочется, чтоб снова их трогал… как там в воде. И не только соски…чтобы снова меня пальцами, как тогда. Глубоко. Божееее! О чем я думаю. С ума сошла! Он же…палач, он же выкрал меня и везет на верную смерть. Я ненавидеть его должна. – Буга! – рявкнул так, что воздух задрожал и уши заболели. – Надень на нее платок, и лицо пусть закроет! Почему, в отличие от остальных, патлами своими трясет? Куда смотришь? Буга как из-под земли появился, то на меня смотрит, то на хозяина своего. – Платок потеряла, когда там…по мосту скакали, и шарф обгорел. – Накидку ей найди самую грязную и засаленную, волосы сажей обмажь. Пусть их спрячет и лицо капюшоном закроет. С Таиром в конце отряда поедет. Что у других с лицами? Все закрыты? – Я не проверял, Дьявол. Но могу проверить. – Проверь. Как к границе приблизимся, чтоб все закрыты были. Так, чтоб и глаза не видно. Как по мне – мешки на них понадевай. Повозки нет с нами. Одноглазый ошалеет, черт наглый, и начнет требовать, кого не положено. Ты его знаешь! – А кого не положено? – округлил глаза Буга. – По правилам, любую забрать может. Тархан сверкнул глазами, и карлик скукожился весь, подобрался. – Иди на хрен, Бу, не зли. Или тебя отдам вместе с откупом, чтоб не болтал слишком много. Футболку мне найди чистую и куртку. Холодно, бл*дь. Буга меня за руку схватил и как раз за собой потащил, как вдруг стал словно в землю вкопанный, глядя на мою лодыжку. – Чтоб я сдох! – Что такое? – Это девятка? – Да. И что с ней не так? – Хм…а разве не у другой девятка была, я тогда…. – Что ты тогда? И брови на переносице сошлись так, что Буга замолчал. – Шаманка зелье, значит, новое состряпала. А говорила, мази больше нет… Перевел разговор на другую тему. – Нет. Зелье то же, что и всегда. Я спрашивал, когда брал. Да и что сучка старая уже может наварить, все одно и то же годами. Продает под видом цыганки. Катается, где только можно, и всем туристам тыкает дерьмо это верблюжье или конское. – Лучше бы антибиотики нашла…а то раны могут загнить. А еще неплохо левомиколем.. Они друг на друга посмотрели, а потом на меня. – Какие антибиотики в степи? Здесь слова такого не знают, – проворчал Буга, – хотя она права, не помешало бы с ранами твоими, Тархан. Ничего здесь нет, даже обычных лекарств и аптек. Просто как в аду, как в самой черной бездне. Проклятое место. Не знаю, что с ним не так, и все страшнее становится и тревожнее. Я понятия не имею куда мы едем. Дальше Буга распорядился, чтоб бандиты нас везли каждый в своем седле. Я теперь с кем-то другим сидела, от него пахло невкусно и неприятно, и руки меня держали иначе совсем, локтем давили к себе, как неживую. Словно трогать запрещено было ладонями. Я взглядом Дьявола поискала, и когда нашла, пальцы сами сжались в кулаки – с ним та черноволосая монголка теперь ехала впереди, я по накидке узнала – она у нее цветами расшитая, как она сказала – мать ее сама к ритуалу великому готовила. Она одна предназначена Намсыру. Я даже забыла про Дракона этого, одно имя в дрожь бросает. Только сейчас не от ужаса все тело напряжением сковало. А у меня только одно в голове пульсирует – а предводитель этих ублюдков девку черноволосую тоже ладонями держит или локтем? Трогает ли ее длинными пальцами? Как меня трогал? Я голову вскинула, чтобы увидеть, где он, как меня тут же сильно сдавили под ребрами, чтоб не смотрела вперед, а только на седло. Когда мы ждали воинов, одна из девушек сказала, что на границе (черт его знает, какой границе) нельзя никуда смотреть, только в землю или себе на руки. Нельзя взглядом встречаться на границе ни с кем, и лицо держать надо закрытым. Но никто не знал, кого и как Лхагва выбирает себе, и почему. Но чем красивее и необычнее пленница, тем больше шансов, что ее загребет этот урод. Говорят, что глаз ему выдрал сам Намсыр, лично. Когда тот против него пошел. Но Дракон так и не победил степных койотов, сражаться с ними все равно, что в темноте искать иглы в сене. Они заключили договор. Когда через земли Лхагвы проезжает обоз, предназначенный для Намсыра – тот платит дань. И дань выбирает сам Одноглазый. В лесу все так же воняло серой и торфом, и я смотрела перед собой на землю. Вдоль дороги горят костры. Словно лампочки или гирлянды – страшно и красиво одновременно. Потом я пойму, что они дорогу отряду показывают, ведут в логово Лхагвы у самой границы. По мере того, как продвигались все дальше, ветер становился все сильнее, несколько раз капюшон мне с головы содрал. Невольно голову вскинула и от ужаса чуть не заорала, но в горло воздух ледяной забился, и я зажмурилась, не зная, каким образом вспоминая «Отче наш» и дрожа от невыносимого холода и панического страха. То, что я увидела… это не могло быть правдой, не могло быть по-настоящему. Я такого даже в самых диких кошмарах не видела. На стволах деревьев скелеты развешаны, они вросли в сами растения, и из них ветки торчат, где из глазниц пустых, где из дырки-рта, и листва прямо внутри тел копошится. «Господи… господи, можно я проснусь, пожалуйстаааа…» – Голову закрой, держи капюшон руками и смотри только в землю, Хайртай, и молиться не потребуется. Дьявол со мной поравнялся, взглядом змеиным окинул, плотнее к себе монголку прижал и дальше поскакал. Когда костры закончились, отряд стал на месте, как вкопанный. Издалека из самой чащи, как из тоннеля, показались силуэты людей. Я старалась не смотреть, но оно само тянуло голову вскинуть, тянуло глянуть, аж затылок сводило и спину пекло. – Здравия тебе желаю, Дьявол. Год прошел, как последний раз виделись. Я тебя заждался. Целую неделю костры жгли. Голос мерзкий, завывающий словно ветер и дребезжащий, как скрип старых веток. – И тебе не хворать, Лхагва. Соскучился? Знал бы, что ты так тоскуешь, не задержался бы на болотах, куда меня Кишлиг заманил…Но ты ж об этом ничего не знаешь, да?