Глава 24

За Власовым закрылась дверь, я снова осталась одна. В голове пульсировала устрашающая мысль: если у Димы не получится сломить меня, как он выразился, добром или карцером, следующее у него на очереди, это сделать меня наркоманкой. Так уж сложилось, что до этого момента проблема наркотической зависимости обходила меня стороной. В моём окружении, ни друзья, ни просто знакомые не злоупотребляли запрещёнными веществами. Однако ни для кого не секрет, что человеку стоит только попробовать наркотики, как он тут же становится их покорным рабом. Прежняя личность исчезает, остаётся лишь жалкое подобие человека, который ради дозы легко поступится принципами, растопчет всё, что когда-то любил, обворует и предаст самых близких. Однажды наткнулась на фильм о том, как девушка из-за своего парня пристрастилась к наркотикам и дело дошло до того, что ради них она начала торговать своим телом. Чем закончилась та история, я без понятия, не смогла досмотреть до конца, сюжет оказался для меня слишком тяжёлым. Теперь мне самой грозит пережить нечто подобное, и это страшно пугает, ведь я не выдержала даже наблюдать за вымышленной историей на экране. Если Дима начнёт насильно давать мне наркотики, боюсь даже представить, во что превращусь и до какого дна в итоге достану. Видела, но уже в документальной программе, что творится с людьми во время ломки, да они готовы себе хоть голову отпилить, лишь бы полегчало. Я не тешу себя надеждой, что я не такая, сцеплю зубы и стойко стерплю. Нет, мы все сделаны из одного материала, и наши тела подчиняются одним и тем же законам. Наркотики уничтожают психику, разрушают мозг, ведут к моральному разложению и полной деградации личности. С ломкой Дима добьётся от меня всего что угодно. Я стану его послушной даже не собачкой, а марионеткой. Потешится он со мной всласть, почувствует себя всемогущим хозяином положения. Но не думаю, что это долго продлится. Ему быстро наскучит безвольная, сломленная, поникшая девушка с зависимостью. После в лучшем случае он просто вышвырнет меня на улицу, и дальше мне придётся разбираться с проблемой самой. Выкарабкаюсь ли я? Не знаю. Маловероятно. Лишь крохотный процент людей исцеляется от этой заразы. А большая часть не живёт, а мучается несколько лет, затем их тела изнашиваются до полного истощения, и они погибают. Умирают раздавленными, несчастными и, конечно, не теми людьми, какими были когда-то. Нет, сама по себе смерть меня не страшит. Ещё несколько минут назад я о ней, можно сказать, мечтала, но я не хочу умереть так, измученной и бледной тенью самой себя. Погибать, как и жить надо с достоинством. К сожалению, мне доступен лишь один способ сохранить свою честь и гордость, и от этого способа леденеет душа. Дима и его больная фантазия садиста смогут сотворить со мной всякое, только при условии, если я буду жива. Остаток дня и большую часть ночи пыталась смириться с мыслью, что придётся наложить на себя руки. Открытыми оставались лишь два вопроса, первый – когда, и второй – как? С одной стороны, время вроде как есть. Дима утверждал, что сначала попробует уговорить меня «по-хорошему». Конечно, в его понимании «по-хорошему», потому как запирать человека непонятно где и приковывать его цепью к полу, для адекватных людей и рядом с хорошим отношением не стояло. С другой стороны, доверять словам садиста-социопата рискованно. Сегодня у него благодушное настроение и одни планы, а завтра в его вселенной Меркурий вошёл не в тот дом и пиши пропало – планы сменились. Так что нет, оттягивать точку невозврата нельзя. К тому же ожидание смерти куда мучительней самой смерти. Теперь надо решить второй вопрос – как? Хотелось бы быстро и безболезненно, но я ограничена не только в свободе, но и даже в перемещении по комнате, где нахожусь. Например, я не могу вплотную подойти к окну или двери. Единственное место, куда дотягивается цепь – крошечный санузел, и то, если посиделки на унитазе трудностей не вызывают, то встать под душ – длины цепи уже не хватает. Принять душ можно, только если одной ногой зайти в кабину, а другую оставить снаружи. Поэтому «как?» – выбор у меня невелик. Единственное, что придумала более-менее гуманное, это из окружающих вещей сделать что-то достаточно острое, чем можно будет вскрыть вены. Причём, насколько знаю из фильмов, это не самый надёжный способ самоубийства, потому как не самый быстрый. Требуется время, чтобы человек успел потерять достаточное количество крови и его уже нельзя было откачать. Приняв последнее и, к сожалению, самое печальное решение в своей жизни, я начала думать, из чего можно сделать подобие лезвия бритвы. Увидев на подносе, оставленном Димой ещё вчера, столовый нож, обрадовалась, до только напрасно. При проверке он оказался настолько тупым, что на нём можно было прыгать нежной пятой точкой абсолютно безопасно, ни за что не поранишься. После вытащила верхний ящик прикроватной тумбочки, надеясь разобрать его на составляющие, а потом сломать какую-нибудь дощечку так, чтобы получился острый край. Фиг вам, неказистая на вид тумба оказалась на удивление качественной, а оттого крепкой. Если ты не мастер единоборств, и не умеешь колоть кирпичи головой, а рукой напополам рубить доски – не разберёшь и не сломаешь. Чуть не довела мозг до кипения, соображая, чем лишить себя жизни, даже успела отчаяться, но после зашла в ванную, ополоснула лицо холодной водой, а когда выпрямилась и посмотрела на своё отражение в зеркале, меня осенило. Зеркало! Если разбить, его осколки станут смертоносным оружием. Разумеется, я не стала колотить всё зеркало целиком, мне столько осколков не нужно, да и Власов мог заметить следы преступления. Нет, я сняла со стены зеркало, ударила краем об пол и от него, как по заказу откололся подходящий фрагмент в форме удлинённого треугольника. Когда окончательное решение было принято, и средства для его реализации найдены, я содрогнулась от того, что собралась с собой сотворить. Успокаивало лишь одно, сейчас по ощущениям где-то десять утра, а раньше полуночи резать вены не было смысла, иначе существовал риск, что заявится Власов, после чего мой суицид превратится лишь в неудачную попытку. Так что в запасе у меня имелось примерно четырнадцать часов жизни. Спрятав осколок под матрац, я забралась на кровать, села в позу для медитаций и занялась тем, что вспоминала свою прошедшую и увы, не очень долгую жизнь, разговаривала с Кириллом, и пусть не лично, но просила прощение у тех людей, которых когда-то обидела, а повиниться перед ними не успела. В общем, каялась в грехах, подводила итоги и готовилась слиться со вселенной. Дима приходил ко мне, но в комнате пробыл не дольше минуты, он лишь заменил вчерашний поднос на новый, напомнил про зонд для кормления и быстро умчался. Судя по тому, как он суетился и поглядывал на часы, думаю, куда-то сильно опаздывал. Зато, когда Власов явился во второй раз, примерно в шесть или в семь вечера, он мало того, что никуда не спешил, так ещё и был изрядно навеселе. Окинув меня хмельным липким взглядом, Дима, пошатываясь, добрался до кресла напротив кровати и, плюхнувшись в него, вольготно развалился. – Как погляжу, голодная забастовка продолжается, – ухмыльнулся он, глядя на нетронутый поднос с едой. – Неужели тебе так хочется познакомить свой желудок с трубкой для кормления? М? – Я не специально не ем, плохо себя чувствую, нет аппетита. Когда полегчает, всё наверстаю, – спокойно ответила я, потому как всё решено окончательно и безвозвратно, и незачем драконить Диму, чтобы он не превратил мои последние часы в ад. – Значит, плохо себя чувствуешь, – зло выплюнул Власов. – И какова же причина? По Уланову убиваешься?! Ну всё, Дмитрий завёлся. В глазах ярость, ноздри раздуты, губы поджаты, тело напряжено до состояния камня, а пальцы с силой вцепились в подлокотники кресла, будто он собирается их разодрать. Причём он сам себя накрутил на пустом месте, я не грубила ему, не игнорировала, вообще никак не провоцировала, но, как говорится, если человеку приспичило поскандалить, он и до фонарного столба докопается и найдёт причину обвинить его во всех смертных и не очень грехах. Чувствую себя загнанным несчастным зверьком, угодившим в капкан, который вроде бы всё ещё жив, но понимает, больше от него ничего не зависит, его жизнь и судьба полностью в руках охотника. Дима физически сильнее меня, к тому же я совершенно беспомощна: не могу позвать на помощь – мои вопли никто не услышит, не могу убежать, так как намертво прикована к полу, не могу перехитрить Диму – он прекрасно знает, что я его ненавижу и презираю, поэтому не поверит ни единому моему слову. – Воды в рот набрала? Сидит она тут, глазами хлопает, – рявкнул Власов, потому как я молчала, зная, что правильного ответа на его вопрос не существует, что бы я ни сказала, всё обернётся мне же в ущерб. – Дима, прекрати. Я не хочу ссориться. У меня на это просто нет сил. Я всё ещё не отошла от укола, – пояснила я, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. Власов презрительно фыркнул, но, к моему удивлению, замолчал. Он продолжал сверлить меня взглядом, полным агрессии и возмущения. Тишина в комнате с каждой секундой становилось всё тягостней, и всё больше давила. Я старалась не смотреть на него, сосредоточившись на рисунке обоев. Разглядывала в деталях каждый завиток, каждую трещинку, лишь бы не видеть его искажённое злостью лицо. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Дима снова заговорил. Его голос был тихим, почти шепчущим, но от этого ещё более жутким. – Знаешь, почему я так бешусь, глядя на тебя? Отрицательно покачала головой не потому, что хотела ответить, а потому как на его слова требовалось реагировать. – Потому что ты – моя слабость. Потому что раньше мне было плевать на всех баб. Сегодня одна, завтра другая, я даже их лиц не запоминал. Ты единственная, кого я полюбил. Пока ты была с Улановым, я не жил, а варился в котле своего собственного персонального ада. Круглые сутки, утром, днём, вечером и ночью, думал лишь об одном: что он сейчас с тобой делает? Уже попользовался, пользуется или только собирается? Это сводило меня с ума. Я только что кожу с себя не сдирал, а вот выть от бессилия, выл. Я хочу, чтобы ты любила меня, понимаешь? Чтобы смотрела на меня так, как смотрела на этого Уланова. Но ты никогда не будешь, да? – спросил он и затих, ожидая моей реакции, но я продолжала молчать. Власов поднялся с кровати, отчего я инстинктивно вся сжалась, а когда он, вытянув руку, дотронулся до моей щеки, отшатнулась. – Вот до чего мы докатились, ты шарахаешься от меня, – с горечью усмехнулся он, после чего его дыхание стало шумным и прерывистым. – Ты просто забыла, как нам было хорошо, значит, надо напомнить. Власов резко дёрнул мои ноги на себя, отчего я упала на спину, после он навалился сверху и, прежде чем впиться в мои губы, обдал удушливым запахом перегара. Упираясь руками в его грудь, пыталась оттолкнуть, но какой там, проще передвинуть пятиэтажку, чем скинуть с себя Власова, разгорячённого похотью и алкоголем. – Пожалуйста, не надо, – отчаянно просила я, но мои слова тонули в его напоре, не встречая ни малейшего отклика. Он словно не слышал меня, ослеплённый своим гнусным желанием. Боролась как могла: пиналась, кусалась, царапалась, из последних сил держалась за одежду, не давая её с себя снять, но у меня не было ни единого шанса на победу, я стремительно проигрывала в этой схватке… Вдруг сквозь злобное ворчание Димы и собственные крики отчаянья, я услышала настойчивый звук. Не сразу, но сообразила, что звонит телефон, и схватилась за это, как за луч надежды. – У тебя звонит телефон! – собрав остатки сил, выкрикнула я. Власов замер на мгновение, а затем прорычал: – Да и пусть. Но звонок продолжал пульсировать, настойчиво требуя внимания. Во взгляде Дмитрия мелькнуло сомнение, борьба между желанием и необходимостью. Наконец, он неохотно отстранился. Встал с кровати, его движения были резкими и грубыми. Достал телефон из кармана брюк и посмотрел на экран. – Да? – коротко ответил он с непроницаемым лицом. Пользуясь моментом, я судорожно натягивала одежду обратно, но и за Власовым тоже следила. Он ругался с невидимым собеседником, тот требовал его немедленного присутствия, а Дима отказывался ехать. Что я там недавно говорила? Меня воспитывала бабушка-атеистка, поэтому я не особо верующая. Да-да. Сейчас я молилась отчаянно, неистово и свято веря! – Ладно, через полчаса буду, – рявкнул Дмитрий, и у меня от облегчения аж закружилась голова. – Малыш, не расстраивайся, – сбросив вызов, обратился он ко мне. – Утрясу вопрос и сразу вернусь. Продолжим с того места, где остановились. Власов ушёл, но оставил он меня не униженной, перепуганной и надломленной, а разъярённой, злой и мечтающей отомстить. Я хотела покончить с собой? Да хрен там! Нет уж. Пока эта скотина топчет землю, не уйду добровольно из жизни. Как гласит народная мудрость: «Клин клином вышибают». Гибель Кирилла настолько сильно травмировала меня, что я перестала быть собой. Ведь сдаваться и смиренно опускать лапки – не в моём характере. А тут я пала духом и на полном серьёзе была готова к самоубийству. Но Власов, с его тошнотворными поцелуями, грязными ручищами и сволочными намерениями, подействовал на меня как шокотерапия, я встряхнулась, и голова встала на место. Если я и уйду из жизни, то и Диму с собой прихвачу, отомщу за смерть Кирилла и преподнесу прощальный подарок этому миру, избавлю от мрази. С твёрдой решимостью дать Власову достойный отпор, когда он вернётся, поднялась с кровати и, гремя цепью, направилась в ванную. Мне было необходимо немедленно смыть с себя его прикосновения, запах и гнусную похоть. Под обжигающими струями воды, представляла, как Власов вновь заходит ко мне в комнату на ночь глядя, тихо, темно, только неверный лунный свет проникает сквозь окна. Я лежу на кровати, а он, полный уверенности в своём превосходстве приближается, склоняется надо мной или, быть может, опять наваливается сверху, только на этот раз я уже не боюсь, не умоляю его остановиться. Я сжимаю в руке осколок зеркала, выжидаю удобный момент, замахиваюсь и точным ударом вонзаюсь остриём в его шею…, в самое уязвимое место у человека. Отныне и впредь, я больше не жертва, теперь я охотник. И моя цель – Дмитрий Власов. Если бы ещё этим утром мне кто сказал, что я буду прямо-таки с нетерпением ждать визита Димы – рассмеялась бы тому человеку в лицо и покрутила у виска пальцем. Но я его жду, я и моя ярость, я и моё жгучее желание восстановить справедливость хотя бы частично. Достав осколок из-под матраса, сняла с одной из подушек наволочку, разорвала её и сделала тряпичную рукоять. Нет, я не боюсь поранить ладонь, я боюсь поранить её до того, как с Власовым будет покончено. Ведь одного удара может быть недостаточно, я не медик, анатомию человека не изучала и не знаю точно, в какое место шеи нужно ударить, чтобы наверняка. Возможно, понадобится вторая и даже третья попытка, а с раненой рукой это станет проблематично, поэтому подстраховалась. В ожидании время идёт по-иному, гораздо медленнее, поэтому остаток дня длился для меня целую вечность, потом наступили бесконечные сумерки, а когда всё же стемнело, казалось, будто не только часы, но и вся вселенная замерла. Звукоизоляция у комнаты отличная, и дверь ничего лишнего не пропускает. Крайне редко, пока здесь была, слышала шум из коридора. Но теперь ночь, тишина, и ухо улавливает то, что днём ни за что бы не уловило. И сейчас я почти уверена, что слышала, как хлопнула входная дверь, затем доносились шаги и шорох. Почему не уверена полностью? Да потому что человеческий мозг – тот ещё фокусник-иллюзионист, когда чего-то сильно ждёшь, он легко может выдать фантазию за действительность. Спустя пару минут я уже не предполагала, а знала наверняка, что Власов вернулся. Судя по быстрому топоту и скрипу дверей, он бродил и заглядывал в комнаты. Зачем ему это, понятия не имею, как вариант, он ещё изрядно принял на грудь и гоняет чертей. Если Дима и правда упился мне это на руку, с пьяным справиться проще. Настал момент «Х», он добрался и до моей двери. Я не боюсь, не сомневаюсь, полностью уверена в своём решении и готова идти до конца, но сердце всё равно отплясывает в груди чечётку. Лежу на боку в якобы непринуждённой позе, притворяюсь будто глубоко и давно сплю, и безуспешно пытаюсь расслабить руку с осколком. Кусок зеркала хоть и обмотан тряпкой, но я так сильно его сжимаю, что чувствую, как в кожу впиваются острые края. В комнате темно, этот придурок даже не догадался включить свет в коридоре или ещё где. Глаза у меня приоткрыты лишь на миллиметр, поэтому вижу только размытые силуэты, но исходя из звуков, складывается впечатление, что Дмитрий трётся об стену возле двери, а может, елозит по ней рукой. Значит, однозначно под мухой, или, вернее сказать, под целым роем мух, трезвые люди так не чудят. Потанцевав у стены ламбаду, Власов двинулся ко мне. К своему стыду и вопреки стальному настрою, нервничаю, что аж тошнит, и кровь от возбуждения пульсирует так, что чувствую, как кожа дёргается в районе висков. Дальше всё происходило стремительно и как во сне. Дима подошёл и, опершись коленом о кровать, склонился надо мной, я за мгновение сгруппировалась, откинула одеяло, замахнулась и с криком: «Гори в аду!» воткнула осколок в его шею. Надеюсь, что в шею. Власову понадобилось всего пара секунд, чтобы осознать произошедшее, и он, благоразумно, от греха подальше, отскочил от кровати. Впечатляющая реакция, особенно для человека под градусом. Даже завидно, я в экстренных ситуациях с такой скоростью соображать не умею. Ну и то, что он до сих пор в состоянии стоять на ногах – беда. Значит, я либо промахнулась, либо ударила слишком слабо. Не буду себя сильно ругать, я же впервые покушалась на жизнь человека – рука не набита. И что теперь делать? Кидаться на него и добивать? Боюсь, не получится. Сейчас во мне такой переизбыток адреналина и настолько сильное нервное напряжение, что я практически не контролирую своё тело, в особенности руки не слушаются, трясутся, как у самого последнего запойного алкоголика. – Твою ж мать, чуть не убила! Попала бы на пару сантиметров левее, и всё, я бы уже медленно остывал, – прогремел на всю комнату возмущённый мужской голос, который принадлежал однозначно не Власову, но был мне знаком. Если бы не шок от того, что я только что чуть не упокоила не того человека, я бы сразу признала, кому принадлежит этот бас, а так мне понадобилось какое-то время. – Глеб?! – Да я это, я, – прохрипел он в ответ. – Козявка, ты чем пырнула меня и, главное, зачем? – Я…, я думала, это Власов, – сползая с постели, пролепетала я и, подойдя к мужчине, приподнялась на цыпочки, чтобы посмотреть, насколько рана серьёзная. – Дай гляну, что у тебя там. Убери руку, весь обзор закрываешь. – Дырка у меня там, – хмыкнул Глеб. – И, судя по тому, что кровь не хлещет фонтаном, не особо глубокая, но лучше её чем-нибудь заткнуть. Есть предложения чем? – Да, – я бросилась обратно к кровати, где под матрацем припрятала наволочку, уже разорванную на ленты, связала их между собой, чтобы получилось подобие бинта, и опять вернулась к Глебу. Руки по-прежнему тряслись, плюс темнота мешала процессу, поэтому врачевала я медленно и крайне паршиво. – Глеб, ради бога, прости. Никак не ожидала увидеть здесь кого-то, кроме этой козлины Власова. – Козявка, а чего так уныло, неужели совсем не ждала помощи? Ай, – зашипел он, когда слишком сильно надавила на рану. – Полегче, эскулап доморощенный. – Если честно, то нет, не ждала. Кирилл же по… погиб, – тихо и с трудом произнесла я то, что разбило моё сердце и оставило в душе лишь холод, одиночество и безутешную скорбь. – Думала, что больше никому нет дела до меня. Накладывать повязку у меня откровенно не получалось, да и кровь уже не сочилась, поэтому без зазрения совести бросила изображать из себя медсестру и, прижавшись к надёжной груди здоровяка, крепко его обняла. – Ясно, – тяжело выдохнул Глеб и в знак поддержки слегка похлопал меня по спине. – Ты только сырость тут не разводи. Не время и не место. Мы сначала Власова возьмём, а после рыдай сколько влезет. Он, кстати, где? В квартире его нет. – Не знаю, – шмыгнув носом, ответила я. – Уехал на какую-то встречу. Говорил, сегодня вернётся. Мы?! Ты не один? – С дуба я, что ли, рухнул, соваться сюда в одиночку? Власов с недавних пор не расстаётся с волыной и долбит из неё по поводу и без. Я с группой захвата. Мы с их старшим вместе служили, он по старой дружбе разрешил мне поучаствовать, неофициально, конечно, и с условием, что вмешиваться не буду. А я, видишь, не утерпел, тоже бросился проверять комнаты и допроверялся до дырки. – Тебе, когда вошёл, надо было включить свет или на худой конец подать голос, тогда бы не случилось никакой дырки, – немного с претензией, но всё равно виновато буркнула я. – А свет я, между прочим, хотел зажечь, только не нашёл выключатель, – сообщил Глеб, и только теперь до меня дошло, что он делал, когда вошёл – он не тёрся о стену, а искал выключатель. – Девушка обнаружена, – раздался негромкий, но чёткий мужской голос возле двери, и на нас с Глебом упал луч фонаря. – Живая, по виду не пострадала, самостоятельно и уверенно держится на ногах. Понял. Ждём. – отрапортовал он кому-то, видимо, по рации, после чего обратился к нам. – Если есть возможность, запритесь, укройтесь за несущей стеной, будьте как можно ближе к полу и без приказа не выходите. – Власов на подходе? – уточнил Глеб. – Да, только что пришла информация, объект приближается. – Так, Козявка, беги вон за тот угол, а я пока подопру чем-нибудь дверь, – указав рукой направление, скомандовал Глеб и направился в сторону комода, так понимаю, чтобы им забаррикадировать дверь. – Глеб, а я не смогу дойти до того угла, цепь туда не дотягивается, – пожаловалась я, после чего здоровяк резко замер. – Что не дотягивается?! – агрессивно выплюнул он. – Цепь, вот у меня на щиколотке, – потрясла ногой, чтобы кандалы погремели. – Больной ублюдок! Надеюсь, он окажет сопротивление, чтобы парни могли его с чистой совестью успокоить. – Глеб, я уже пробовала, крепко держится, ни за что не вырвать, – сказала я, когда он, пройдясь по всей длине цепи, добрался до крюка и, обхватив обеими руками, явно приготовился вырвать его из пола. Здоровяк хмыкнул, затем дёрнул, и уже через минуту я сидела в том самом углу, пряталась от пуль на случай обстрела, а ещё через минуту ко мне присоединился Глеб. – Козявка, мне надо кое-что тебе сообщить, только ты обещай держать себя в руках и не издавать лишних звуков. А то женские вопли и крики сильно мужиков отвлекают. Не надо смущать группу захвата. Ну как, договорились? – Ничего себе предисловие. Какая мерзость ещё успела случиться? – Ты сначала ответь, как будешь себя вести? – спросил здоровяк, слегка склонив голову набок. – Глеб, на моих глазах убили любимого человека. Жизнь, считай, кончена. В этом мире уже ничего такого не осталось, что могло бы настолько выбить меня из колеи, чтобы я, как последняя придурочная, в такой момент, как сейчас, заверещала. Говори уже! – Н-нет. Паршивая была идея, затевать разговор сейчас, – включил заднюю Глеб. – Отложим. Несколько минут погоду не сделают. – Издеваешься? – зашипела я. – Тебя за язык никто не тянул, раз уж открыл рот, продолжай, пока не проделала в тебе ещё одну дырку. – Ладно, – подумав, сдался он, выдержал бесящую паузу и заявил. – Босс жив. Снайпер его только ранил. Слова Глеба не просто ошеломили, они вышибли меня из реальности и толкнули в глубочайшую затяжную прострацию, после чего в голове будто взорвалась бомба. Кирилл жив?! Сердце бешено колотилось, а в душе подняла голову, зашевелилась и начала пробиваться сквозь мрак надежда – крошечная, хрупкая, но такая желанная. – Если это шутка, то очень жестокая! Я собственными глазами видела кучу новостных репортажей, и они все твердили как один, что Кирилла не довезли живым до больницы. – Всё верно, – не смутился Глеб. – Все новости трубили о смерти босса, потому что свято верили в это. Через двадцать минут после стрельбы стало известно, что ты пропала. Кто тебя умыкнул, нечего было и думать. Кирилл Александрович очнулся в скорой, я ему обрисовал обстановку, и мы решили объявить его мёртвым, чтобы Власов ошибочно считал себя в относительной безопасности, далеко не бежал и сильно не прятался. Иначе твои поиски могли затянуться. Да, мы понимали, что Власов этими новостями будет тыкать тебе в нос, но из двух зол выбирают наименьшее. Санька, ты не думай, это решение было не лёгким, но единственно верным. Эй-эй, Козявка, ты чего мордашку так некрасиво скривила? Новости же хорошие. Давай, только тихо, – сказав это, Глеб подстраховался и зажал мне рот огромной ручищей. И правильно сделал, внутри меня уже созрел и грозил немедленно вырваться наружу вулкан из гремучей смеси эмоций: удивления, обиды, ликования, надежды, нежности, бесконечной любви, наслаждения и многого чего ещё, что я ощущала, но разобрать из-за переизбытка чувств не могла. Конечно, я закричала, но рука Глеба приглушила звук до приемлемой громкости. После того как я даже не прокричалась, а промычалась в ладонь своего здоровяка, мы с ним крепко обнялись, как самые настоящие близкие люди, которые вместе одной большой ложкой съели пуд соли, а теперь разделяют общую радость. – И где Кирилл сейчас, в больнице? – взволнованно спросила я, когда острый приступ нежности поутих. – Если бы, – с раздражением фыркнул Глеб. – Кириллу Александровичу прописан постельный режим, из движений врач ему разрешил, только утку подкладывать, а он самовольно выписался и всё равно сюда приехал. Сидит сейчас на улице в машине. Он и в квартиру рвался, но тут я уже настоял на своём, сказал: «Увольняйте, не увольняйте, но не помогу выйти из машины и не заведу в подъезд». Сам-то он пока ходит со скоростью три шага за пять минут, так что при всём желании далеко не уйдёт. Мы с Глебом так увлеклись, что пропустили, как за дверью началась потасовка, и насторожились, только когда она уже набрала обороты. Дмитрию приказали сдаться, он послал всех на три известные буквы и начал стрелять, парни в форме открыли ответный огонь. Теперь мне было что терять, и я боялась как никогда. Крепко зажмурившись и ужавшись в размере, я вздрагивала всем телом от каждого выстрела, беззвучно выкрикивая проклятия. Стрельба стихла так же внезапно, как началась. Сразу после этого в дверь комнаты постучали и заявили: – Можете выходить. Моментально вскочив на ноги, я намотала на руку цепь, чтобы она ни за что не цеплялась и не мешала, и двинулась на выход, к Кириллу. Дверь загораживал комод, в обычном состоянии я бы его не передвинула и на миллиметр, а сейчас чуть ли не оттолкнула одной рукой. В квартире уже горел свет, а в коридоре лицом вниз лежал Власов, скованный наручниками за спиной, и грязно ругался. Бросив на бывшего жениха безразличный взгляд, я просто прошла мимо. Мне было абсолютно плевать, что с ним и как, живой он или мёртвый, здоровый или же раненый. Я желала лишь одного – поскорей вырваться отсюда и обнять Кирилла, ведь о таком счастье даже не смела мечтать. Если и надеялась встретиться с Улановым вновь, то не здесь, на грешной земле, а там, в лучшем мире. И тут такой подарок судьбы. Он жив. Это настоящее чудо! Проигнорировав лифт, понеслась со всех ног по лестнице вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Не видя ничего перед собой, я буквально летела. Не боялась запнуться или упасть, от счастья у меня за спиной выросли и расправились самые настоящие крылья. Никогда раньше я не испытывала такой восторженной эйфории, казалось, могу ходить по воде, и огонь мне не страшен, я от всех бед заговорённая и всесильная. Выбежав на улицу, резко остановилась. Там, в полумраке, в нескольких десятках метров от меня, под тусклым светом фонаря, от дороги в сторону дома, медленно и неуверенно двигалась мужская фигура. Это был он, мой любимый, единственный и самый дорогой человек. Мой Кирилл. Сейчас он не был похож на себя прежнего, он сутулился, хромал, было видно, каждый его шаг – это большая победа над болью и самим собой. И тут мои нервы не выдержали, я оказалась не такой сильной, какой считала себя. Вместо того чтобы броситься к нему, я рухнула голыми коленями на асфальт и начала рыдать, навзрыд, громко, с подвыванием и рекой слёз. Всё, на что хватало сил, это поднять руку и тянуться к Кириллу. Заметив меня, Уланов ускорил шаг, но идти быстро у него, конечно, всё равно не получалось. Я всей душой хотела подскочить и помчаться к нему навстречу, но тело мне не принадлежало. Я не могла встать, не могла перестать плакать, оставалось только смотреть на него и содрогаться от переполнявших эмоций. Кирилл приближался. Бледный, осунувшийся, но живой. На лице видны следы боли, под глазами залегли тени, но взгляд всё такой же любящий и полный нежности. Добравшись до меня, он, превозмогая боль, опустился на корточки, слабо улыбнулся и погладил меня по щеке. Мы оба хотели сказать друг другу многое, но слова застревали в горле, да и не нужны они были сейчас. Все чувства и радость встречи были написаны на наших лицах. – Привет, – наконец произнёс он хрипло и тихо. Моё оцепенение спало, и я прижалась к нему. Я чувствую его тепло, его запах, его дыхание. Он рядом, он настоящий. И мне больше ничего не нужно. – Полчаса здесь торчим просто так, поехали уже домой, – каким-то гнусаво-осипшим голосом предложил Глеб и помог нам с Кириллом подняться. Оглядевшись, только сейчас заметила, что вокруг нас столпилась вся группа быстрого реагирования, и хоть лица этих суровых мужчин скрывали чёрные маски, сквозь прорези я увидела, как блестели их глаза, а у некоторых навернулись самые настоящие слёзы. Это как же душераздирающе мы с Улановым выглядели, что даже таких закалённых мужчин пробрало?