Глава 23

Сообщив о гибели Кирилла, Дима разодрал мою душу с сердцем в мелкие клочья и оставил наедине с горем. Первые минуты, а возможно, и часы, я лежала, билась в истерике от бессилия и рыдала навзрыд до полного изнеможения. Перед глазами проносились моменты нашей яркой и насыщенной, но, к сожалению, недолгой истории. Чем больше вспоминала Кирилла, тем острее становилась боль и тем сильнее я выла. Когда слёз уже не осталось, с тяжёлой, чумной головой села и огляделась. Я находилась в самой обычной спальне, каких миллионы в нашей стране. Простая двуспальная белая кровать с железным или, возможно, алюминиевым изголовьем, стандартный шкаф под дерево, прикроватные тумбочки, столик и зеркало над ним – всё предельно шаблонно, безлико. Я не имела ни малейшего представления о том, где нахожусь, даже не понимала, дом это или квартира. Плотные грязновато-серые шторы были задёрнуты, и не было видно, что находится за окном. Попробовав сползти с кровати, обнаружила, что мои передвижения ограничены: левая лодыжка была закована в железный браслет с замком, который крепился к цепи, а цепь уходила куда-то вниз под кровать. В нормальном состоянии я бы сразу почувствовала оковы, но не сейчас, когда всё болело, особенно голова. Надеялась, что цепь прикреплена к батарее или к чему-то подобному, ведь в многоквартирном доме даже тихий лязг должен был привлечь внимание соседей, но нет, цепь тянулась к крюку, вмонтированному в пол. Власов скотина, основательно подготовился. Как только я не пыталась освободиться. Сначала, подвывая от боли, тянула браслет вниз, чтобы нога выскользнула – не получилось. Может быть, пальцы и прошли бы, но пятка никак не пролезала. Затем я приподнимала кровать и била ею по цепи, надеясь сломать звенья, но они не только не ломались, они даже не гнулись. После этого, вооружившись обычной шариковой ручкой, найденной в верхнем ящике тумбочки, ковыряла бетонный пол вокруг крюка – опять безрезультатно. Пол особо не пострадал, зато от ручки остался лишь огрызок. Как только перестала бороться с цепью – начался ад. Телевизор, висевший на противоположной стене, вдруг ожил. Не сам по себе, конечно, думаю, им управлял Дима с помощью телефона. Транслировал он на экран не что попало, а подборку новостных сюжетов, посвящённых стрельбе на нашей с Кириллом помолвке. Роликов было удручающе много, когда заканчивался один, сразу начинался другой. Среди них были профессиональные репортажи с крупных федеральных каналов, в них информация подавалась чётко, сдержанно, с умеренным количеством страшных подробностей. Но преобладали любительские съёмки, их авторы не боялись напугать или шокировать публику. Но смысл всех сводился к одному: в Кирилла стреляли, и его сердце остановилось ещё до приезда в больницу. Смотреть и слушать всё это было невыносимо, но я не имела возможности выдернуть шнур телевизора из розетки: длины цепи не хватало. И если от кадров на экране можно отвернуться, то со звуком дела обстояли сложнее. Я прятала голову под подушку и затыкала уши, но так как громкость была выставлена на полную мощность, слышала каждое слово. Дима включал нарезку новостей снова и снова, по кругу, а когда, наконец, прекратил измываться, выждал какое-то время и явился сам. – Я принёс попить и поесть, – сообщил он, приподнимая поднос. Бросила на него полный ненависти взгляд, легла на кровать и с головой укрылась одеялом. – Малыш, ну ты чего спряталась? Давай вылезай. Еда ладно, от одного дня голодовки ещё никто не умирал, а вот обезвоживание – опасно. У меня не было желания с ним говорить, но я всё равно не сдержалась и огрызнулась в ответ: – Отлично. Чем раньше умру, тем меньше у тебя будет времени на издевательства. – Зря ты так, – разочарованно протянул Власов, раздался звон посуды, полагаю, это поднос приземлился на тумбочку, а следом с меня бесцеремонно содрали одеяло. – Хочешь или нет, но пить будешь. Способ выбирай сама – добровольно или силком? Ничего выбирать я не собиралась, как и в принципе отвечать, как лежала крепко зажмурившись, так и осталась лежать. – Ладно, моё дело предложить, твоё отказаться, – протянул Дима, резким рывком перевернул меня на спину, уселся сверху мне на грудь, тем самым полностью обездвижив меня ниже шеи. Левой рукой он зажал мне нос, а правой поднёс бутылку с водой к губам и начал потихоньку выливать, буквально по капле. Терпела нехватку воздуха и держалась сколько могла, но против инстинктов не попрёшь. Через минуту, максимум полторы я раскрыла рот, чтобы вдохнуть, и Дима затолкал горлышко бутылки мне чуть ли не до нёба. Конечно, большая часть воды пролилась на меня, на подушку и простынь, но что-то попало и внутрь. Когда бутылка опустела, Дима поднялся и назидательно спросил: – Ну как, стоило оно того? В следующий раз будешь выпендриваться? Сил сопротивляться больше не было. Я лежала мокрая, обессиленная и ненавидела его каждой клеточкой тела. Дима, между тем, взял салфетку и принялся вытирать мне лицо. Даже через ткань его прикосновения вызывали стойкое отвращение, но избежать их я никак не могла, Власов намного сильнее меня и без стеснения пользуется преимуществом. – А теперь давай поедим, – проворковал он, закончив с гигиеническими процедурами. – Я принёс твой любимый салат «Цезарь» и куриный бульон. Не откажешься же от бульона, правда? Он снова попытался накормить меня насильно, но я сжала зубы и отвернула голову. Жидкость стекала по щекам, пачкала волосы, но в рот не попадала. Власов поворчал немного, но сдался. – Ладно, пусть пока постоит. Может, ещё проголодаешься. Но имей в виду, если и завтра откажешься от еды, накормлю через зонд. Я примерно представляла процедуру кормления через трубку и ужаснулась, но затем успокоила себя, ведь сейчас мне об этом не надо переживать, эта процедура ждёт меня лишь завтра, значит, завтра и подумаю, как её избежать. – Скажи, там, в отеле, когда ты цеплял на меня камеры и требовал бросить Кирилла, ты же изначально не планировал оставлять его в живых? – спросила я у Власова, который теперь вытирал салфеткой уже себя. Он, не поднимая на меня глаз и не прерываясь, самодовольно усмехнулся. – Конечно, не планировал. Я же не идиот. Пока Уланов дышал, он бы не перестал пытаться отнять тебя у меня, – объяснил Дмитрий бесстрастно деловым тоном, как будто он говорил не об убийстве человека, а делился с сотрудниками новой бизнес-стратегией. – Значит, ты не только приговорил Кирилла к смерти, но и отравил его последние минуты жизни, меня же ты заставил отказаться от любимого человека и вблизи, во всех деталях увидеть его гибель. Дима, ты на всю голову больной урод. Тебе не помогут даже врачи. Такое не лечится. Единственный способ очистить мир от паразита, как ты, – это могила, – выпалила я и даже не съёжилась, хотя и понимала, что с вероятностью в девяносто девять процентов Власов сейчас снова меня ударит. – Больной урод и паразит, говоришь, – протянул он без тени агрессии. – Малыш, но ведь это лишь твоя точка зрения. У меня, например, совершенно другая. Уланов получил по заслугам. Он украл у меня любимую девушку, причём в прямом смысле, потом промыл ей мозги, соблазнил, присвоил себе. Да я ещё мягко с ним обошёлся. В идеале надо было держать его неделю в подвале и медленно отрезать от него кусок за куском, а под конец вспороть брюхо. Да и тебя нужно было не в кроватку укладывать и кормить салатиком с ложечки, а высечь до мяса ремнём, чтобы на других мужиков боялась даже смотреть. Но я тебя люблю, – продолжил он. – А любовь, как известно, многое прощает. Каждое слово Власова звучало как издевательство и болезненно задевало моё чувство справедливости и ощущение правды. Чтобы этот философский поток шизофреника наконец-то иссяк, он заткнулся и ушёл, я молчала и безучастно смотрела в стену. Но Власов и не думал затихать, он наклонился ближе и прошептал мне на ухо: – Ты просто ещё не осознала, как тебе повезло. Я сделаю тебя счастливой, обещаю. У тебя будет всё, о чём можно мечтать. Но только если будешь послушной. В этот момент меня затошнило – и дело было не только во Власове, но и во мне. Он убил Кирилла, а я с ним осторожничаю, особо не грублю, не хамлю, в общем, по большей части помалкиваю. Зачем? Оттягиваю тот час, когда Дима, как он выразился, начнёт меня «хлестать и ломать». Какой смысл в этой отсрочке? Его терпение всё равно лопнет, он сорвётся и начнёт избивать меня до синяков, до выбитых зубов, до сломанных рёбер. Боюсь ли я зверств Димы? А как же, ведь я живой человек из плоти и крови. Но, с другой стороны, может, физическая пытка хоть немного заглушит эту невыносимую душевную боль от утраты Кирилла. Вдруг Дима не рассчитает силу и зашибёт меня насмерть – тогда мои мучения, наконец, прекратятся. Да, меня не станет, но не будет и той пустоты, тоски и боли, которые я ощущаю, не будет скорби о том, что могло быть у нас с Кириллом, но уже никогда не случится. Ведь теперь не будет ничего: ни свадьбы, ни детей, ни «жили долго и счастливо». Так что хватит играть по правилам Димы. Чем раньше начну вести себя «неправильно», тем скорее встречусь с Кириллом на том свете. Если там, конечно же, что-то есть. Хочется думать, что да, есть, но меня воспитывала бабушка-атеистка, и мне нелегко в это верить. Лицо Власова всё ещё в нескольких сантиметрах от моего, самодовольное, ухмыляющееся, с жирной печатью «Триумфа» на лбу. Поэтому мне доставило особое удовольствие плюнуть в его харю. Судя по мелькнувшей растерянности в глазах и тому, как Власов вздрогнул, он не ожидал от меня такого финта с кувырком. Ну всё, сейчас понесётся… Вопреки ожиданиям сокрушительная буря, вырывающая деревья с корнями и сносящая крыши, не разразилась. Дмитрий лишь тяжело вздохнул, прожигая меня осуждающим взглядом и тихо ругаясь себе под нос, вытер плевок салфеткой. Я не добилась желаемой реакции, возможно, на этом стоило остановиться. Дима стерпел, не взорвался, значит, ещё не созрел. Ничего, он очень скоро созреет, это лишь вопрос времени, получу ещё свои тумаки. Однако мысль о смерти и воссоединении с Кириллом в лучшем мире прочно засела в моей голове, да и оскорблять убийцу любимого было приятно, поэтому продолжила провокацию. – Неужели ты просто так это проглотишь и даже не влепишь затрещину? Или в твоей воспалённой голове плевок – это нечто приятное? Скажи, я же не знаю, что вас, извращенцев, цепляет, от чего вы ловите кайф. Если тебе понравилось, я повторю, мне несложно. Может, перед визитом ко мне Власов принял конскую дозу «Пофигина», но он и теперь не вспыхнул, смотрит на меня снисходительно, будто я – дитя неразумное, натворившее дел, а он – всепрощающий родитель. – Всё, я понял, чего ты добиваешься, – воскликнул Власов, хлопнув себя по лбу. – Выпрашиваешь физического наказания. Зря стараешься. Больше я на тебя не подниму руку. Я и о той пощёчине, чтобы ты знала, сильно сожалею. Ты слишком хрупкая, тебя опасно воспитывать силой. Чуть переборщишь и воспитывать станет некого. Я пойду иным путём, менее травмоопасным, но таким же эффективным. В данный момент я пытаюсь вернуть тебя добром. Если не оценишь, запру в тесной комнатушке без окон и вообще без всего на месяц. И не думай, что это гуманный способ воздействия, потому что это не так. Люди – социальные существа, нам необходимо общение, смена обстановки, развлечения. Наедине с самими собой мы начинаем медленно, но верно сходить с ума. Поверь, уже через несколько дней ты взвоешь, а через месяц будешь готова на всё, лишь бы из карцера выбраться. – Дмитрий, ты идиот, – выпалила я. – Между одиночеством в голых стенах карцера и компанией твоей мерзкой рожи, я точно не выберу последнее, потому что от одного твоего вида меня мутит, как от отхожего места. – Да, возможно, карцер и не перевоспитает тебя, – не стал спорить он. – Или перевоспитает, но не так быстро, как мне бы хотелось. Но карцер – это всего лишь один из множества вариантов. Например, есть вещества, принимая которые человек впадает в полную зависимость, и ради новой дозы готов пойти на всё. Догадалась, о чём говорю? Малыш, мне искренне не хочется тебя травить, зависимость опять же не самая приятная вещь, но я считаю, что проблемы надо решать по мере их поступления. А сейчас у меня главная задача – вернуть тебя. Ладно, – хлопнув себя по колену, Дима поднялся с кровати. – Я пойду, а ты полежи и хорошенько подумай. Этого хера Уланова нет. Спасать тебя некому. Сделай себе одолжение и поступи, как умная девушка, повыпендривайся ещё немного, буквально до завтра, а утром встреть меня с улыбкой, нежностью и любовью.