18 Леся

Я спускаюсь на кухню и дрожащими руками достаю всё необходимое для блинов. Тесто получается жидковатым, но мне всё равно — главное, занять руки, отвлечь голову. Монотонность поможет. Просто жарить блины. Просто дышать. Просто не думать. Это не может быть правдой. Он не мог меня найти. Не мог. Ведь он не всесильный, правда?

Когда всё готово, я зову Данияра. Он не откликается. Наверное, не слышит. Я поднимаюсь по лестнице, мысли мечутся, словно вихрь в голове. Захожу в его комнату, и в этот момент он выходит из ванной. В одном лишь полотенце, небрежно обёрнутом вокруг бёдер. Капли воды медленно стекают по его груди, по рельефному животу, скользят по ключицам и исчезают где-то под краем ткани. Я замираю. Мои глаза будто приклеиваются к нему, взгляд сам скользит по каждой линии тела: широкие плечи, крепкие руки, влажная кожа, пахнущая чем-то мужским и терпким. Мои губы приоткрываются, скольжу языком по нижней, и ловлю себя на том, что закусила её, чтобы не застонать вслух.

Он замечает. Конечно, замечает. И, кажется, ему это даже нравится. Его взгляд лениво, с вызывающей наглостью, скользит по мне — медленно, дразняще, словно ласкает. От макушки до самых пят. Под моей футболкой нет лифчика, и это невозможно не заметить — соски мгновенно откликаются на его присутствие, предательски напряжённые, проступающие под тканью. Я ощущаю, как тепло расползается ниже живота, дыхание становится неровным.

А потом я вижу… его реакцию. Мгновенную, явную. Полотенце не скрывает, наоборот — подчёркивает. Там, под ним, вырисовываются очертания того, что снилось мне ночью. Большой, возбуждённый, готовый. И я понимаю: реальность куда более захватывающая, чем любой сон.

Он делает шаг ко мне, нагло, уверенно:

— Хочешь потрогать?

Я отшатываюсь.

— Там… там завтрак готов, — лепечу и бегу вниз, не оглядываясь.

Пока он спускается, я стою у кухонного окна, нервно осматривая улицу. Машины нет. Или есть? Мне всё мерещится. Я не могу расслабиться. Сердце всё ещё бешено колотится — то ли от страха, то ли от воспоминаний о том, как Данияр выглядел.

Когда Данияр приходит, я с натянутой улыбкой двигаю к нему поближе тарелку с аккуратной стопкой блинов и предлагаю:

— Сметану будешь? Или джем? Малиновый.

— Давай и то, и другое.

Он ест с аппетитом, а я — почти ничего. Руки дрожат. Он замечает.

— Что-то не так? — спрашивает, откладывая вилку.

Я смахиваю предательскую слезу.

— Кажется… я видела машину Андрея. У дома. Рано утром.

Данияр резко меняется в лице.

— Собирайся. Мы уезжаем. Сейчас.

— Мне особо нечего собирать, — пытаюсь пошутить.

Он только кивает:

— Тем лучше. Быстрее уйдём.

Он садится со мной на заднее сиденье машины. Его рука сжимает мою на долю секунды. Я чувствую, как он сдерживает внутренний кипящий гнев, зубы сжаты, челюсть напряжена. Мы едем в загородный домик — уютный, тихий, с камином, большими окнами и терпким запахом хвои, просачивающимся даже через закрытые стёкла. Я стараюсь отвлечься, утыкаясь взглядом в мелькающий за окном пейзаж, но чувствую каждую деталь: его тепло рядом, энергию, от которой сердце отзывается учащённым биением.

— А чем ты вообще занимаешься? — спрашиваю, нарушая тишину.

Он чуть поворачивает голову, бросает на меня взгляд исподлобья:

— У меня сеть фитнес-клубов.

— И всё? — приподнимаю бровь.

— Не всё. Но тебе пока достаточно знать только это.

— Серьёзно? — тону в разочаровании. — Я тебе доверяю, а ты…

Его губы растягиваются в ленивой полуулыбке, голос становится мягким, почти бархатным:

— Не дуйся, Лесь. Меньше знаешь — крепче спишь.

Он оставляет меня в доме, но перед уходом подходит ближе. Его пальцы мягко касаются моей щеки, скользят к шее, задерживаются на секунду, заставляя кожу покрыться мурашками. Он обнимает меня — крепко, властно, с тем едва уловимым подтекстом, от которого ноги становятся ватными. Я вдыхаю его запах — тёплый, насыщенный, немного пряный. Он проникает в меня, остаётся где-то глубоко, под кожей. Даже когда дверь закрывается за ним — он всё равно будто рядом.

Чтобы справиться с нервами, я прошу привезти продукты и готовлю весь день, не останавливаясь ни на минуту. Голубцы — аккуратно заворачиваю каждый лист. Пельмени — леплю один за другим, руки движутся машинально. Котлеты — обжариваю до румяной корочки, ловя аромат, который хоть немного возвращает ощущение нормальности. Борщ — насыщенный, густой, с томатной кислинкой и чесноком. Лазанья — сочная, с тонкими слоями теста и сливочным соусом. Пирог с капустой — пышный, ароматный, как у бабушки в детстве. Запечённая курица — румяная, с хрустящей кожицей, пропитанная чесноком и розмарином. Компот из сухофруктов — насыщенный, янтарного цвета, согревающий.

В доме пахнет по-домашнему — жареным луком, сдобной выпечкой, специями. Всё это создаёт иллюзию уюта, которой я отчаянно пытаюсь укутаться, как в тёплое одеяло. Но тревога всё равно не отпускает. Она сидит внутри, тяжёлым камнем в животе. Я варю, тушу, пеку — а внутри всё равно холодно и пусто.

К вечеру напряжение достигает предела. Данияр всё не возвращается. Я хожу по дому, будто загнанный зверёк — с комнаты в комнату, прислушиваясь к каждому звуку. Скрип половиц, шорох ветра, стук капель по стеклу — всё кажется подозрительным. Я выглядываю в окно, вглядываюсь в темноту. Улица пуста, но от этого только страшнее. Уже десять вечера, а он давно должен был вернуться.

И тут — телефон пиликает.

Смс от неизвестного номера:

«Ты хорошо спряталась, дорогая. Но я уже близко. Жди, скоро буду.»

Я бросаюсь к двери, сама не знаю зачем. И вдруг — она открывается. Я натыкаюсь на тёплую, сильную грудь Данияра. Я зарываюсь в него, спрятавшись, как ребёнок. Он обнимает меня крепко. И я понимаю — рядом с ним я чувствую себя в безопасности.