Глава 12. Домой

В зале раздаётся шум, сначала тихий, приглушённый, потом всё громче, словно волна, накатывающая на берег, и я чувствую рывок. Вскрикнув от неожиданности, ощущаю, как Виктор прижимает меня к себе так крепко, что кажется, сейчас переломает мне рёбра. От давления дыхание перехватывает и внутри всё сжимается от страха, потому что понимаю, он не остановится, если захочет причинить мне боль.

Он сжимает руку и боль простреливает по всему телу. Острая. Жгучая. Разливающаяся волнами от груди к рукам, и я пытаюсь отцепить его пальцы от себя, царапаю ногтями по коже так сильно, что чувствую, как под ними остаются красные полосы, дёргаюсь изо всех сил, но он не отпускает, только сжимает ещё крепче, словно хочет впечатать меня в себя, растворить, уничтожить.

— Закрой рот. Иначе я тебе шею сверну, сучка.

Виктор выплёвывает слова прямо мне в ухо, и я чувствую брызги его слюны на коже. От его дыхания, пропитанного алкоголем, едким и тошнотворным, меня мутит так, что хочется вырваться и убежать куда глаза глядят. Вот только его хватка железная, нечеловеческая, потому что он оборотень и я для него не более чем хрупкая игрушка, которую можно сломать одним движением.

Тим идёт по дорожке, и это шествие похоже на предвестник апокалипсиса. Одетый во всё чёрное, как сама смерть, как и мощные мужчины за его спиной. Их так много, что кажется, нет конца им. Десятки. Может, больше. Все огромные и хмурые, все движутся синхронно, словно единый организм, и от их присутствия воздух в церкви становится тяжёлым, давящим, будто перед грозой, когда небо наливается свинцом и хочется спрятаться.

Люди начинают суетиться, оборачиваются друг к другу, шепчутся нервно, кто-то встаёт со скамей так резко, что они скрипят, кто-то пятится к стенам, и все жмутся друг к другу, словно ища защиты от того, что сейчас произойдёт.

Женщины хватаются за руки своих спутников, сжимают их пальцы до побеления костяшек, мужчины напрягаются, готовые защищаться, хотя против такой толпы они вряд ли что-то смогут сделать, ведь эти люди выглядят так, будто способны разнести церковь до основания за считанные минуты.

— Что тут происходит?!

Священник выкрикивает это так нервно, что голос срывается на визг, и я вижу, как его руки дрожат, сжимая Библию. Как будто она может его защитить от того хаоса, что начинается в зале. Хотя понятно, что книга, даже святая, ничем не поможет, если начнётся драка. Но тут будет не драка… По глазам Борзова видно, что он готов устроить тут бойню.

— Я приехал за своей женщиной.

Тимофей произносит это низко, гулко, и голос разносится по всему залу, отражаясь от высоких сводов, раскатываясь эхом. Такой уверенный и мощный, что внутри всё замирает от этих слов, потому что слышу в них обещание, угрозу и нечто такое первобытное, что по коже бегут мурашки.

Поднимаются крики и гомон. Щелчки фотокамер звучат один за другим, словно пулемётная очередь. Вспышки слепят глаза, и я слышу, как Виктор за моей спиной скрипит зубами так громко, что мне кажется, он сейчас их сломает от ярости. Он зол.

Не просто зол, а в крайнем бешенстве, я чувствую это по тому, как напряжено его тело, как дрожат руки, сжимающие меня, как учащается его дыхание, становясь рваным, хриплым.

Он тянет меня назад и начинает отходить, пятясь к алтарю, волоча меня за собой, словно я не человек, а какая-то вещь, которую можно швырять куда угодно, и от этого осознания внутри всё холодеет.

— Подождите! У нас тут сочетаются браком Виктор и Соня! Вы что, против этого брака?

Священник вскидывает руки, пытаясь остановить происходящее, но выглядит он жалко, растерянно, словно сам не понимает, что делать в этой ситуации, ведь такого явно не учат в семинарии, да и вообще никто не ожидал, что на свадьбу ворвётся целая армия разъярённых оборотней. Его лицо побледнело так, что стало почти серым, глаза бегают из стороны в сторону, и я вижу, как он пятится к алтарю, явно не желая оказаться между двумя разъярёнными оборотнями, потому что инстинкт самосохранения у него работает исправно.

— Именно. А теперь отпусти её и убери когти, пока я не вырвал тебе их наживую.

Тим продолжает идти, не останавливаясь, и каждый его шаг отдаётся во мне эхом, потому что сердце бьётся так громко, что кажется, все вокруг его слышат, как барабанную дробь перед казнью.

Все во мне замирает от того, как его алый взгляд скользит по мне, задерживаясь на груди, под которой меня сжимает рукой Виктор. Я вижу, как его челюсть напрягается, как скулы выступают резче, как руки сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

В его глазах столько ярости, что мне становится страшно, но не за себя, а за Виктора, потому что понимаю, что сейчас произойдёт что-то страшное, кровавое, от чего лучше отвернуться.

— Пошёл вон отсюда! Ты не имеешь прав на эту женщину! Она согласилась быть моей женой! Она моя! Этот брак одобрен её семьёй!

Виктор орёт за моей спиной, и в голосе его столько истерики, столько надрыва, что я даже вздрагиваю от неожиданности, потому что никогда не слышала, чтобы он так кричал, будто его режут живьём. Будто кто-то вырывает у него что-то важное, жизненно необходимое.

Он прижимает меня к себе ещё крепче, и я чувствую, как его сердце колотится у меня за спиной, бешено, хаотично, словно он сам не верит в то, что говорит, словно понимает, что проиграл, но пытается цепляться за последнюю соломинку.

— Завали пасть и отпусти её.

Тим останавливается в паре метров от нас, и я вижу, как его глаза полыхают алым, таким ярким, таким насыщенным, что становится страшно от того, что он сейчас сделает, потому что этот цвет означает, что зверь внутри него рвётся наружу, требует крови, требует мести за то, что кто-то посмел прикоснуться к его женщине.

Дальше всё происходит быстро. Настолько быстро, что я даже не успеваю моргнуть. Виктор дёргает меня на себя так резко, что я теряю равновесие, ноги подкашиваются, и я готова упасть, но Тим уже здесь, его кулак летит вперёд с такой скоростью, что я только слышу свист рассекаемого воздуха, и я жмурюсь от того, что он пролетает в сантиметре от моей головы.

Слышу хруст, глухой и мокрый, словно кто-то сломал ветку пополам, только это не ветка, это кости лица Виктора, и вскрик. Полный боли и ярости, отдаётся в ушах так громко, что хочется зажать их руками.

Виктор разжимает руки, и я наконец могу вдохнуть. Полной грудью, жадно, словно всплывая из-под воды после того, как чуть не утонула. Чувствую родной запах.

Такой знакомый, что внутри всё переворачивается, потому что я так долго мечтала снова его почувствовать, так долго представляла, как он обнимет меня, прижмёт к себе, скажет, что всё будет хорошо. Не верила… Лишь мечтала хоть еще один единственный раз почувствовать его.

Тим прижимает меня к своей груди и вдыхает запах рядом с шеей, губами касаясь кожи так нежно, так осторожно, будто боится, что я разобьюсь, если надавит сильнее, и я вздрагиваю от этого контраста с тем, как меня держал Виктор, потому что разница между ними колоссальная, как между раем и адом.

— Ждала меня? — Его голос звучит низко, с какой-то хрипотцой, и я чувствую, как по телу пробегает дрожь от того, насколько близко он сейчас, от того, как его дыхание обжигает кожу.

— Н-нет… — Закусываю губу так сильно, что чувствую металлический привкус крови, потому что в глазах стоят слёзы, а голос дрожит так сильно, что я готова зарыдать и кинуться ему на шею, но держу себя в руках, хотя это даётся с невероятным трудом, ведь столько всего накопилось внутри за это время, столько страха, боли, отчаяния.

— Ты не должен был быть тут...

— Моя женщина опять думает, что может удержать мир на своих плечах? Совсем меня за слабака держишь?

Он рычит это, и звук идёт откуда-то из глубины груди, вибрирующий, животный, от которого по спине пробегают мурашки, потому что это не человеческий звук, это зверь говорит сквозь него, заявляет права на меня перед всеми присутствующими.

Он сжимает меня, а потом перехватывает на руки так легко, словно я ничего не вешу, и я инстинктивно обхватываю его за шею, вцепляясь пальцами в ворот его рубашки так крепко, что ткань трещит.

Он выносит меня из церкви, и я лишь краем глаза вижу, как к Виктору, лежащему без сознания на холодном каменном полу в луже крови, бегут люди. Кто-то кричит, зовёт врача, кто-то пытается привести его в чувство, но мне всё равно, потому что он получил то, что заслужил.

Нас фотографируют, вспышки слепят глаза так, что перед ними пляшут цветные пятна, камеры щёлкают, люди кричат что-то, но незнакомые хмурые мужчины не подпускают к нам никого, образуя живой коридор, сквозь который мы проходим, словно через строй почётного караула.

— Куда мы? — задираю голову, заглядывая Тиму в глаза, и вижу там что-то такое, от чего внутри всё сжимается сладкой тревогой.

— Мы едем домой. Снимать с тебя это блядство, — он произносит это так, что не остаётся сомнений в том, что он имеет в виду, и от его тона, жёсткого и властного, по телу пробегает волна жара, несмотря на холод.