Глава 19
Некоторым людям везет. То же я могла сказать о Тонке. Любого другого отправили бы под суд, немедленно уволили – тут же дело не пошло дальше службы безопасности. И то Делар не в полной мере владел информацией. Чего не скажешь обо мне. В моем распоряжении оказались те самые заветные страницы. Без помощи Элвиса обошлась. Нет, разумеется, я ознакомилась с тем, что он нарыл в театре, но… Словом, точь-в-точь никто свои слова не повторит, а шайтан спрятал хвост в деталях.
Вроде, ничего такого. Показания брались еще до убийства Анны, когда мы расследовали незаконную магическую деятельность.
Никаких громких признаний и обвинений, все, как и говорил Тонк, мелкие женские тайны. Оказывается, около года назад Женевьева серьезно заболела. Чем, никто не знал. Она внезапно исчезла из театра, где тогда еще исполняла рядовые партии, не пришла на репетицию. Самой собой, администратор труппы с ней связалась. Женевьева ответила и попросила ненадолго вывести ее из репертуара. После она предоставила все необходимые справки и резко пошла вверх по карьерной лестнице. Да и голос у Женевьевы стал сильнее, чище.
К чему все это? Да Фрэд интересовался, не замечалось ли за кем каких-либо странностей. Одна озлобленная на диву певица, выскочку, как та ее прямо называла, отнесла к ним благосклонность графа Фондео.
– Он на нее внимания не обращал, – ядовито делилась она подробностями на пятнадцатой странице. – Да, частенько бывал за кулисами, но хаживал вовсе не к Женевьеве, а к танцовщицам. Приглашал к себе то одну, то другую, приятно проводил время и расплачивался драгоценными побрякушками. Он вообще охоч до женского полу, особенно молоденьких ценил, но не таких, как Женевьева, а ярких, смелых. Может, поэтому она и перекрасилась, образ сменила. И преуспела, зараза, окрутила графа за считанные недели. Тут же в примы выбилась, нос задрала.
Вишенкой на торте стали показания костюмерши. Она тоже помянула исчезновение Женевьевы, после которого та начала вести совсем другую жизнь. «Даже прежние костюмы пришлось перешивать», – сетовала Жанна.
Вроде, ничего такого. Ну захотела женщина пересмотреть свою жизнь, что в этом такого? Голос и вовсе чувствительный инструмент, обычная простуда способна его радикально поменять. Только вот листы пропали не зря. Тот самый шайтанов хвост действительно притаился в деталях.
Положив перед собой изобразительную карточку из архива театра и новенькую портативную голограмму, свободно продававшуюся в газетных киосках, задумалась.
Нежная блондинка и надменная рыжая особа. Одна стеснительна, другая знает себе цену. Черты лица те же, не подкопаешься.
Безумно тяжело иметь дело с женщинами! И не надо упрекать меня в отсутствии сестринской солидарности! Сами попробуйте распутать клубок, разобраться, где ложь, зависть, наговор, а где правда. Та Кассандра, которая столь охотно делилась подробностями серой, унылой жизни Женевьевы, сама могла иметь виды на графа. Тогда все ее слова надо делить натрое.
А вот костюмерша – человек непредвзятый. Ей все равно, кто с кем спит, лишь бы не хамили и наряды не портили.
Пришлось перешивать костюмы… Логично, после болезни человек худеет. Взять бы да остановиться на этом выводе, только вряд ли Женевьева захотела это скрыть. Наоборот, худоба в моде, на таких, как я, многие смотрят с неодобрением. Мол, хорошей женщины должно быть мало.
Дичь какая-то выходит! Или Тонк прихватил лист по ошибке?
Вновь перечитала шестнадцатую страницу. Женевьеве бояться нечего. Чего не скажешь о меццо-сопрано, которая, по словам Жанны, иногда прикладывалась к бутылке. И ладно бы только дома! Так она пришивала потайной карман к юбкам и прямо во время представления подкрепляла дух бренди. Костюмерша об этом знала, но помалкивала, жалела. Допустим, Женевьева тоже застала коллегу за нехорошим занятием. И что, ради сохранения морально облика труппы велела выкрасть листы? Бред! С моралью у дивы вообще особые отношения, чужая ее и вовсе не волновала.
Тяжко вздохнув, покосилась на часы.
Скоро уходить. Надо успеть перекусить перед поездом.
Впереди меня ждала командировка в Кашт.
– Думай, думай, Лена!
Помассировав виски, в который раз перечитала шестнадцатую страницу. И тут меня осенило. Вот что значит мыслить штампами! С чего я взяла, будто Женевьева похудела? Наоборот, она могла набрать вес, и тут все становилось намного интереснее, появлялись вопросы.
Логично предположить, что Женевьева скрывала беременность и во время мнимой болезни родила. Это бы объяснило скачок веса, но не изменение голоса. Вдобавок как она беременной втискивалась в костюмы? Они трещали бы по швам. Тогда Женевьеве следовало исчезнуть на долгий срок, хотя бы пару месяцев, а не десять дней.
Некая болезнь? Вероятно. Надо бы побеседовать с ее врачевателем.
Да, болезнь – самое лучшее объяснение. Афишировать такое никто бы не стал, чай, не простуда.
– Магдалена, можно вас на пару слов?
Подняв голову, увидела Тонка. Он робко мялся на пороге, словно подчиненный, а не начальник.
Кивнула:
– Конечно, хассаби.
Убрала папку с вновь подшитыми листами в сейф: так надежнее. Код набирала, прикрывая рукой – осторожного проклятие не берет.
Мы вышли в холл второго этажа и остановились у окна.
День плавно перетекал в вечер. Косые тени ложились под ноги. Золотистый солнечный свет, слепя, отражался от стекол.
Тонк долго молчал. Я не торопила его, терпеливо ждала.
– Как вы догадались? – наконец спросил он.
Улыбнулась.
– Элементарно! Слишком явная подстава. Влюбленный в госпожу ишт Скардио кавалер, которому нечего делать на нашем этаже. Отсутствующая секретарь, нарочито стертая запись, не позволяющая разглядеть, куда направился Брокар. Его неприязнь ко мне. И ваше странное нежелание продолжать дело, та премия.
Тонк скупо поаплодировал.
– Браво! Вы меня обскакали. Далеко пойдете, Магдалена!
Скромно промолчала. Я действительно надеялась встретить старость в кресле первого зама Карательной.
– Я никому не скажу. Вы ведь за этим зашли, хассаби?
– Хотелось бы.
Тонк смущенно отвел глаза.
– Если нужно какое-либо содействие… – начал он и не договорил.
– Обращусь, не беспокойтесь.
Мне вдруг захотелось его ободрить. Граф Фондео надавил на больное, застал Тонка в трудную минуту. Тут любой бы оступился. Я тоже не каменная статуя, согласилась бы, если бы речь шла о жизни ребенка.
– Я отношусь к вам, как и прежде, хассаби.
Вряд ли первому заму это интересно, но я сказала.
Тонк не ответил. Думал о чем-то своем. А потом вдруг поинтересовался:
– Хассаби Лотеску в курсе?
Да что все ко мне с ним привязались!
– Нет, – излишне резко ответила я и, сделав глубокий вдох, чтобы выровнять дыхание, напрямик заявила: – Я с ним не сплю. И не планировала.
– Да я как бы… – стушевался Тонк.
Махнув рукой, он предложил считать тему закрытой.
– Отчитываетесь теперь перед Огнедом?
До окончания служебной проверки, по результатам которой решится вопрос с карьерой Тонка, моим непосредственным начальником стал сам глава Карательной.
Кивнула и, извинившись, вернулась в отдел. Времени действительно мало. Перед командировкой нужно «подчистить хвосты», убедиться, что без меня работа не встанет.
* * *
Поезд медленно тащился вдоль серой полоски леса. Он то чуть расступался, то снова смыкал ряды. Изредка мы пересекали сонные заболоченные реки. «Беспросветность» – подходящее слово для вида из окна. Из подобных мест хочется бежать без оглядки.
Ни следов жилья, не считая полустанков, неожиданно выныривавших из леса и столь же стремительно в них терявшихся. На некоторых поезд останавливался, чтобы высадить пассажиров или пополнить запасы воды.
Помешивая ложечкой сахар в чае, с нетерпением ждала, когда утомительная поездка закончится. Собственно, из развлечений в ней был только тот самый чай и чтение. Даже свежую газету не достанешь – не экспресс.
Наконец впереди показалась входной семафор узловой станции. Железная дорога разрослась, обзавелась боковыми путями. С обеих сторон потянулись однотипные склады, почти вплотную подходившие к рельсам. Между ними мелькали грузовые вагоны с углем, зерном и лесом.
Дав протяжный гудок, паровоз окончательно сбросил скорость и вполз на станцию.
– Кашт! – заглянув в купе, объявил проводник.
Поблагодарив, подхватила нехитрые пожитки и сошла на платформу.
Как я отвыкла от подобных мест! С непривычки хотелось вернуться обратно в поезд, а еще лучше купить обратный билет в столицу. Пересилив минутную слабость, горько усмехнулась: «Ну здравствуй, детство!»
Я родилась в подобном затерявшемся во времени и пространстве месте, только наше было еще меньше, не доросло до города. А так очень похоже: деревянный вокзал, покосившийся дебаркадер. Место всеобщего притяжения – ресторан, в котором празднуют свадьбы и дни рождения. Столы непременно застелены клетчатыми скатертями, на каждом по вазочке с бумажными цветами. Между ними крутятся официантки, спеша угодить взыскательным приезжим и проезжим, попутно разнимают своих, местных, обсуждают семейные проблемы. Им привокзальный ресторан не по карману, хотя цены по столичным меркам смешные. Ну да и качество блюд соответствующее.
Вспомнилась Нэнси. Как она там, все еще таскает подносы? Вспомнилась и забылась. Работай, Лена!
Оставив позади стоящий под парами состав, спустилась с платформы по наклонному настилу и зашагала прочь от вокзала. Нечего и думать искать извозчика, ножками, ножками! Ну да ноша рук не тянет, вечерних платьев и гору косметики не захватила.
Следуя заранее намеченному плану, я собиралась снять номер, переодеться и наведаться в сиротский дом, а после – к госпоже ишт Фейт. Не хотелось понапрасну тревожить больную женщину, тем более огорошить смертью приемной дочери. Я надеялась почерпнуть основную информацию в сиротском доме.
Как я и предполагала, гостиница в Каште оказалась одна. Благополучно сняла там самый лучший номер, с удобствами внутри, а не в конце коридора. В качестве бонуса словоохотливый администратором снабдил меня разнообразными полезными сведениями. Он любезно подсказал, где лучше обедать («Только не на вокзале! Лучше зайдите в кофейню «Кренделек». Мария печет потрясающие пироги с крольчатиной!»), сообщил, как пройти к сиротскому дому и где найти Сару ишт Фейт.
Администратор все порывался узнать, что вдруг столичной штучке (именно так, с восхищенным придыханием) понадобилось в их сонном городке, но я стойко отбила натиск и благополучно сбежала в «Кренделек» обедать.
Отдав должное пирогам с крольчатиной, наведалась в сиротский дом.
Приют напоминал казарму. Разглядывая обнесенное высокой оградой здание, гадала, как можно провести тут больше пары лет и не сойти с ума. Ну да сиротская жизнь не сахар, глупо ожидать зеленых лужаек и мягких перин.
Охранник поначалу не хотел меня пускать, но удостоверение Карательной инспекции открывало и не такие двери. Вдобавок я не собиралась лебезить, взирала на собеседника с легким высокомерием. Мол, один звонок, и нету вашего сиротского дома. Правда, добираться до кабинета директрисы пришлось под конвоем, поданным под соусом заботы: «Как бы вы не заблудились!» По факту, местным не хотелось, чтобы я видела, как на самом деле живется сироткам. Зря тревожились, я приписана к совсем другому министерству, стучать бы не стала.
– Анна ишт Фейт? – подслеповато прищурившись за толстыми стеклами очков, задумалась директриса и сокрушенно покачала головой. – Нет, не припоминаю!
– А так?
Положила на стол магическую изобразительную каточку, ценой неимоверных стараний добытую Элвисом в театре. Не посмертными снимками же людей пугать!
Директриса взяла карточку и поднесла к свету. Она вглядывалась в нее пару минут, после вернула мне.
– Нет, простите. Хотя…
Тень озарения мелькнула на ее лице.
– Дороти! – кликнула она секретаря. – Принеси мне дела по усыновлению. Ее ведь удочерили, верно? – уточнила у меня директриса.
Кивнула.
– Да, Сара ишт Фейт.
– Тогда я вспомнила. Странная была девочка! Говорят, в столицу подалась, танцует.
– Танцует. В Королевском театре.
Распространяться о смерти Анны я пока не хотела.
– Поди ж ты! – недоверчиво протянула директриса. – А я думала, врет Сара. Ну да рада за нее.
Она замолчала, и я получила возможность задать мучивший меня вопрос:
– Вы назвали ее странной. Почему?
Директриса отмахнулась.
– А, детские забавы! Будущее предсказывала. Достанет карты, посмотрит и скажет, что кому суждено. Сбывалось или нет, не знаю, зато карты мы у нее отбирали регулярно. Где только доставала!
Вошла Дороти с видавшей виды картонной папкой.
– Сами понимаете, – зачем-то извинилась передо мной директриса, – городок у нас бедный, а сирот со всей округи свозят. Мало кого в семьи берут.
Досье Анны, к сожалению, не дало ничего нового. Зато мой взгляд зацепился за потрепанную изобразительную карточку. На ней в обнимку стояли три девочки-подростка. Они натужно улыбались, явно боялись сниматься. На заднем плане что-то вроде ярмарки. В одной из подружек я опознала Анну. Она мало изменилась с тех пор. Вторая тоже показалась знакомой. Точно, Верити! А вот третья…
– Кто это? – ткнула пальцем в тощую, словно доска, короткостриженую девочку.
– О, это наша звездочка! – Директриса расплылась в широкой улыбке, выпятила грудь колесом. – Женевьева ишт Скардио. Раз вы из столицы, наверняка ее слышали.
Она утерла скупую восхищенную слезу.
Меня же словно холодной водой окатили. Вот эта больше напоминавшая мальчика нескладная пигалица – Женевьева?!
– Она тоже из сиротского дома? – растерянно пробормотала я.
Директриса кивнула и убрала карточку на место. Видимо, чтобы я не помяла.
– Тоже. Они с Анной дружили. Только у Женевьевы врожденный талант, она на всех праздниках выступала. Сначала тут, потом в краевом центре. Там ее заметили супруги ишт Скардио, удочерили, в столицу увезли. Сейчас наша Женевьева самого короля видит.
Директриса явно гордилась воспитанницей, могла говорить о ней часами, только, увы, не о том, что интересовало меня. Пришлось направить ее мысли в нужное русло.
– Когда ее удочерили? Сколько ей на карточке?
– Да лет в девять-десять ее удочерили, намного раньше Анны. Тут, – директриса указала на карточку, – она в гости приехала. Частенько подружек на каникулах навещала, правилами не запрещено.
– А почему так коротко пострижена?
– После болезни. Врачи настояли. Но волосы быстро отрасли.
– Понятно…
На самом деле пока ничего непонятно, но я явно двигалась в верном направлении.
– Это она?
Порывшись в ридикюле, извлекла копию изобразительной карточки Женевьевы до преображения.
– Она. Гордость наша!
Директриса так расчувствовалась, что даже поцеловала карточку.
Не иначе шайтан толкнул меня показать еще голограмму:
– А это?
Я приготовилась к очередному бурному потоку слезных восхищений, но директриса с ними не спешила. Она пристально вгляделась в лицо Женевьевы, даже достала лупу, будто не доверяла диоптриям очков, и наконец задумчиво ответила:
– Похожа, но в точности утверждать не могу.
– Согласна, она несколько изменилась: перекрасила волосы, полюбила яркий макияж…
– Да не в макияже дело. Шрама нет. Вот тут, на виске. Она с кровати маленькой упала, ударилась. Но шрам крошечный, так детально голограмму могли не проработать. Да и память у меня не та, могла спутать. Может, и не у Женевьевы шрам был вовсе, а у Анны. Времени-то сколько прошло! Вдобавок Женевьева могла его свести. Как ей перед королем-то со шрамом выступать!
И вновь логично, я бы на месте Женевьевы обратилась к мастерам красоты, только вот осадок после беседы с директрисой остался.