– 35 –

Я вошла в нашу комнату, и меня сразу окутал полумрак. Тишина царила здесь такая глубокая, что казалось, будто за стенами Академии не происходило ничего страшного. Здесь было спокойно и мирно, словно та грандиозная битва, которую я только что наблюдала, была всего лишь кошмаром, иллюзией, которая исчезнет, стоит лишь зажечь свет.

Я огляделась. Кайлы не было. Возможно, она ушла куда-то в лабораторию, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Её отсутствие усиливало ощущение пустоты, словно вместе с ней из комнаты ушло что-то важное — что-то, что помогало мне держаться.

Но сейчас было не время для размышлений. Я вздохнула, прогоняя чувство усталости, и достала из кармана наушник. Плавным движением вставила его в ухо, активировала интерфейс и сразу проверила входящие сообщения. Ничего. Ни одного ответа от отца. Моя тревога не утихала, а с каждой секундой становилась всё сильнее.

Я не могла просто сидеть и ждать, надеясь, что он сам выйдет на связь. Мне нужно было узнать, что с ним, услышать его голос, убедиться, что он в безопасности. А главное — понять, почему всё это произошло. Кто начал атаку? Почему конфликт зашёл так далеко?

Я набрала его контакт, а затем, тяжело вздохнув, села на кровать и стала ждать.

Гудок. Ещё один.

Тишина.

На миг сердце сжалось от тревоги, но внезапно раздался его голос:

— Дочь, я только что с совещания. Что ты хотела?

При звуке его голоса по телу прошла волна облегчения. Он жив. Он невредим. Но его тон был напряжённым, загруженным — голос человека, который провёл долгие часы в обсуждениях, переговорах и, возможно, в принятии решений, от которых зависела судьба многих.

— Отец… — я сглотнула комок в горле. — Что произошло? Я видела сражение!

Мои слова повисли в воздухе, но внезапно его голос изменился. Теперь он звучал иначе — более воодушевлённо, даже с гордостью.

— Ты видела это замечательное сражение! Как мы бились с марсианами. После такой демонстрации силы они будут умолять нас о мире.

Я застыла, лишившись дара речи.

«Замечательное?»

Я видела, как в огне взрывов разлетались корабли, как сотни людей с обеих сторон погибали в этом бессмысленном противостоянии. Я чувствовала, как страх, отчаяние и боль наполняли атмосферу Академии, видела, как студенты — такие же, как я, марсиане и земляне — не могли сдержать слёз. А для него это была просто... демонстрация силы?

Я крепко сжала пальцы, не осознавая, что ногти уже впиваются в ладони. Как можно так спокойно говорить о войне, о жизнях, которые были потеряны? Почему для него это стало чем-то естественным, чем-то, что вызывает гордость, а не ужас?

Мир, который строится на страхе, не может быть миром. Это лишь затишье перед новой атакой.

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как со каждым мгновением меня захлёстывает волна непонимания и отчаяния.

— Отец, но... столько людей погибло... Как можно так распоряжаться жизнями? — мой голос предательски дрогнул.

В ухе повисла тишина, но я знала: это затишье обманчиво. Отец никогда не молчал просто так. Он обдумывал ответ, и я уже примерно представляла, каким он будет.

— Ты позвонила мне читать мораль? — наконец раздался его голос, резкий и холодный. От неожиданного повышения тона меня передёрнуло. — Мне — правителю Конфедерации, человеку, который заботится о своих людях!

Я вздрогнула. Едва заметное подрагивание в его голосе выдало, насколько он раздражён. Он не терпел возражений, особенно от меня. Меня пробрала дрожь, но внутри я понимала, что не могу смолчать.

— Но, отец, ведь важно быстрее найти решение конфликта, чтобы люди могли жить спокойно! — Я старалась говорить уверенно, но голос всё же предательски дрожал.

— Это не твоё дело, — резко оборвал он. — Вот если станешь главой Конфедерации, тогда узнаешь, что это значит. А пока я не вижу с твоей стороны стремления помочь своей планете.

Я похолодела. Его слова резанули сильнее, чем можно было ожидать.

— Как? — голос застрял в горле. — Как ты можешь такое говорить?

Я чувствовала, как тело налилось тяжестью, словно воздух в комнате стал вязким, тягучим, сковывающим мои движения.

— В каком смысле не видишь? — прошептала я, чувствуя, как горло сдавило от обиды. — Я обучаюсь, ищу решения, заняла не последнее место в рейтинге...

Я слышала его дыхание — тяжёлое, напряжённое. Он молчал, но я знала: он слушает.

— Этого недостаточно, Элора, — произнёс он, наконец, ровным, бесстрастным голосом. — Я просил тебя обратить внимание на Нолана. Но премьер-министр сообщил мне, что вы даже до сих пор не сходили на свидание.

Я замерла. По спине пробежал холод. Я не могла поверить, что в этот момент, когда война поглотила тысячи жизней, когда я пыталась достучаться до него, он говорит о… Нолане.

На глаза начали наворачиваться слёзы. Не от слабости, а от бессилия. Сейчас, когда мне нужна была поддержка, когда я надеялась, что отец, пусть даже суровый, но хоть немного поймёт мои чувства, он снова свёл всё к своему политическому расчёту.

Я сжала зубы, чтобы не сорваться. Я не могла позволить ему услышать моё разочарование. Для него это всё — логика и стратегия. А для меня… для меня это была жизнь.

Едва слышно, почти шёпотом, я произнесла:

— Я его не люблю...

Слова соскользнули с губ, но не встретили понимания. В ответ раздалось лишь тяжёлое, раздражённое дыхание.

— Почему ты так себя эгоистично ведёшь? — его голос стал холодным, полным упрёка. — Ваш союз должен стать важным ядром, чтобы продолжить моё дело. Сейчас ты должна откинуть свои эмоции, пока не поздно.

Я сжалась, словно под ударом. Внутри всё сжалось в плотный ком, меня трясло. От его тона, от его слов. Они больно впивались в сознание, отзываясь в груди тупой болью. «Как он может так говорить? Разве я не его дочь? Разве мои чувства ничего не значат?»

Но он не собирался останавливаться. Он продолжал говорить, обвиняя меня в эгоизме, в слабости, в том, что я не оправдываю его надежд. Я слушала его голос — резкий, безапелляционный — и в какой-то момент натянутая струна внутри меня не выдержала.

Я резко вскочила с постели, дыхание сбивалось, а руки сжались в кулаки.

— Нолану нравятся парни! — закричала я, чувствуя, как горячие слёзы выступили на глазах. — Я не могу быть с таким человеком!

Мир перед глазами поплыл. Всё тело сотрясала дрожь, в груди бушевала буря, от которой было некуда скрыться. Я стояла, едва держась на ногах, но сказала то, что давно копилось внутри.

В ухе тут же раздался гневный, властный голос отца:

— Что за вздор?! Как ты смеешь орать на отца?! Какая разница, что ты чувствуешь?! Союз важнее личных прихотей! И не смей очернять достоинство человека, если он тебе не нравится!

Я застыла. Внутри что-то оборвалось.

Он был готов поверить во что угодно, кому угодно, если это соответствовало его планам. Но не мне. Он не верил своей дочери.

Я пыталась сохранить секрет Нолана, потому что это было его личное дело, а не политическая игра. Но сейчас я выглядела лгуньей. В его глазах я была эгоисткой, капризным ребёнком, который не понимает «великих целей».

— Ты мне не веришь… — выдохнула я, чувствуя, как слёзы предательски скатываются по щекам.

Он промолчал.

Молчание. Самый страшный ответ, который только мог быть.

— Если ты действительно хочешь быть частью будущего Земли, определись, что ты можешь сделать для неё. Академия — это привилегия, а не твоя личная сцена для бунта. Я всё сказал. Подумай о своих словах, пока не стало поздно, и не наступили последствия.

Его голос был холодным и безапелляционным, наполненным металлическим оттенком приказа. Он не оставлял мне выбора, не давал права возразить. Он не разговаривал со мной как с дочерью, а лишь как с подчинённой, как с пешкой на шахматной доске, которой полагалось следовать отведённой роли.

На заднем фоне послышались голоса — приглушённые, женские, мягкие. Кто-то пытался его успокоить, отвести от гнева, сгладить ситуацию. Их голоса звучали едва различимо, но даже сквозь глухую пелену моих мыслей я ощутила, что они обращались к нему с заботой. А обо мне кто-то позаботится?

Внезапно связь оборвалась. Гудки больше не раздавались. Только тишина.

В этот момент я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Меня охватила слабость, словно кто-то выбил воздух из моих лёгких, и я упала на пол, не в силах удержаться. Колени ударились об гладкую поверхность, но я даже не почувствовала боли — всё, что внутри меня, было поглощено отчаянием.

Слёзы покатились по щекам сами собой — горячие, пылающие, обжигающие. Они стекали на руки, на пол, впитывались в мягкую ткань моей одежды. Я не пыталась их остановить, не вытирала — просто позволяла себе плакать, пока внутри что-то медленно рушилось.

Мне было больно. Словно что-то разрывало меня изнутри. Казалось, мой мир только что треснул, и я осознала, насколько в нём было пусто. Я не хотела быть одной, не хотела чувствовать эту всепоглощающую пустоту, но знала: никто не войдёт в комнату, никто не положит руку мне на плечо, никто не скажет: «Я рядом».

Я искала в его словах поддержку, хоть намёк на заботу, но её не было. Как и всегда.

Расстояние между нами стало не только физическим. Оно превратилось в безграничную пропасть, как космос за стенами Академии. Я чувствовала, что отец был далеко — не только в километрах. Он был недосягаем, и я осознавала, что никогда не смогу до него достучаться.

Горячие слёзы продолжали падать. Они капали на пол, растекались бесформенными пятнами, будто мои эмоции материализовывались в этих каплях.

Я не могла успокоиться. Но и не хотела.

Комната вдруг показалась мне давящей. Стены сдвигались, нависали надо мной, словно пытаясь загнать меня в угол, заставить стать той, кем я никогда не хотела быть.

«Я не хочу быть дочерью тирана.

Я не хочу быть пешкой, инструментом, жертвой чужих амбиций.

Я хочу быть обычной девушкой».

Но в этом мире мне не оставили такого выбора.

Сил плакать больше не осталось. Словно все слёзы, которые были внутри меня, вытекли, оставив после себя лишь пустоту. Она не была тёплой, не приносила облегчения, не давала возможности дышать свободнее. Напротив, эта пустота была тяжёлой, как камень, который придавливал грудь, не давая даже пошевелиться. Я сидела на полу, безмолвно глядя в одну точку, не ощущая ни времени, ни пространства.

Кайлы всё ещё не было. Возможно, она задержалась, или, может быть, почувствовала, что мне лучше побыть одной. В глубине души я даже благодарила её за это. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел меня такой — слабой, разбитой, опустошённой.

Я подняла взгляд на большое окно, выходящее в бескрайнее космическое пространство. Там, за прозрачной поверхностью, звёзды сияли ровным светом, переливаясь на тёмном полотне, словно драгоценные камни, разбросанные по бархатной ткани. Их свет был холодным, но завораживающим. Для них то, что только что произошло, было незначительным. Они не знали о моих переживаниях, не заботились о моей боли. Они просто были — далёкие, недосягаемые, равнодушные к человеческим страданиям. И в этот момент я почувствовала себя такой же крошечной и незначительной песчинкой среди этого великолепия.

«Как же хотелось быть такой же далёкой звездой… Бесчувственной и холодной. Просто светить в безмятежном космосе, не зная ни боли, ни страданий», — пронеслась в голове странная мысль.

В комнате вдруг стало душно. Воздух сделался густым и тяжёлым, и я поняла, что больше не могу здесь находиться. Собрав последние силы, преодолевая слабость в теле, я заставила себя подняться.

Шатаясь, подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с покрасневшими, опухшими глазами, побледневшим лицом, на котором всё ещё виднелись следы слёз. Это была я… или, может быть, кто-то другой? Такой я себе не нравилась. Такой я не хотела быть.

Я зашла в ванную комнату, не задумываясь, включила холодную воду и резко умылась. Ледяные капли стекали по щекам, пробирая кожу до дрожи, но я продолжала. Раз за разом погружала ладони в воду и проводила ими по лицу, пока краснота хоть немного не спала. Я не считала, сколько раз повторяла этот ритуал, но в какой-то момент осознала, что стало легче дышать.

Вытерев лицо полотенцем, я снова посмотрела на своё отражение. Глаза всё ещё выдавали пережитое, но сейчас мне было всё равно. Какая разница, как я выгляжу? Единственное, что мне нужно сейчас, — это уйти отсюда.

Я не знала, куда хочу идти. Просто не могла оставаться в этой комнате, которая превратилась для меня в камеру. Внутри всё ещё было тяжело, но если я останусь здесь, боль только сильнее затянет меня в себя. Мне нужно было движение — любое.

Не раздумывая, я вышла из комнаты и шагнула в коридор Академии. Пусть ноги сами ведут меня. Куда угодно, лишь бы не здесь.